Мне часто вспоминается, как в детстве я залез в родительский шкаф, чтобы взять тайком старые отцовские наручные часы, так как в тот день предстояло писать контрольную работу в школе, а на стене вместо часов висел портрет Ленина. Вождь мирового пролетариата не подсказал бы, сколько минут осталось, чтобы поставить точку. Рядом с часами оказался отцовский паспорт, но второпях бросил лишь взгляд на него, ретировался из родительской комнаты. По дороге в школу ломал голову, что сделать с часами: положить на парту перед собой, держать в кармане брюк или куртки и доставать время от времени или надеть на руку? А на какую? Левую или правую? Подходя к школе решил, что часы будут на правой кисти, так что я мог писать и постоянно видеть циферблат со стрелками… С тех пор я ношу часы на правой руке, хоть не левша. Самое забавное, что мой сын тоже стал носить часы на правой руке. Вернувшись вечером домой, на цыпочках прокрался в родительскую комнату, не включая свет, наощупь открыл дверцу шкафа и оставил часы, но пальцы коснулись шероховатой корочки паспорта, который почему-то машинально засунул себе в карман. Ночью в детской, когда уснули мои сестры и братья, включил свет, раскрыл паспорт и стал его разглядывать. На маленькой фотографии коричневого оттенка на меня смотрел отец, чуть моложе своего возраста. В графе фамилия – Ким, имя – Дюн Бин, отчество – прочерк (нет). Дата рождения: 9 сентября 1916 г. Место рождения: село Тяпигоу Суйфунского района Приморского края. Тогда мне название этого села показалось чужеземным и непонятным. Знакомыми и родными названиями мне стали городишко Уштобе и корейские колхозы, разбросанные вокруг него после 1937 года, когда всех моих соплеменников поспешно вывезли из Дальневосточного края. Хотя я был «городским» мальчишкой, иногда общался с родственниками и сверстниками, приезжавшими на телегах или приходящими из селений, которые назывались Приморец, Дальний Восток, МОПР, Достижение, ОСО и т.д. Городок Уштобе называли в просторечии «корейской столицей». Дом, в котором прошло детство, находился на улице имени сталинского комиссара Климентия Ворошилова, а соседями были в основном корейцы. 4 русские семьи Дедовых, Воронкиных, Зуевых и Самсоновых составляли этническое меньшинство на весь длинный квартал. Позже, помню, появилась одна греческая семья с коровой на подворье, и мы бегали к ним за молоком. Потом присоседились еще несколько семей то ли молдаван, то ли мордвы. В школе, менявшей свой номер: то она была 15-й, то 261-й, то снова 15-й, почти треть учеников имела короткие фамилии: Ким, Пак, Ли, Хван и т.д. Вокруг Уштобе располагалось с десяток колхозов, где жили в большинстве своём корейцы, занимавшиеся в основном выращиванием риса и овощей. Тогда, в раннем детстве, мне казалось, что мы – корейцы испокон веку жили на этих землях, и все вокруг меня родное, принадлежащее нам. Став постарше, я понял, что хоть нас тут много корейцев, но не мы определяем, как жить, на каком языке говорить, чем заниматься. В детстве названия на казахском языке, ставшие родными, оказались лишенными смысла. Позже узнал, что Уштобе означает «Три горы», река Каратал – «Черная ива», холм Бастобе – Главная-гора, и лишь пару лет назад задумался над тем, что если Уштобе означает «Три горы», то, кроме Бастобе, как называются две остальные и где они находятся? Старожилы и историки-краеведы просветили меня – урожденного уштобинца, что за Бастобе следует Ортатобе – Срединная гора, а вдали стоит Кшитобе – Малая гора. На самом деле речь идет именно о невысоких холмах, но на казахском языке «холм» и «гора» можно называть одним словом – «тобе». Подобное произошло с некоторыми названиями корейских колхозов. Все прекрасно понимали, что означают на русском – «Октябрь», «Заря Востока», «Пионер», «Авангард». Но не знали, что ТОР (тихо-океанский революционер) или МОПР (Международная организация помощи рабочим) были словами-сокращениями. А оставшееся в памяти непонятное слово, звучавшее как перетошка, как оказалось, обозначало «первая точка», так как на карте Каратальского района во время депортации для корейцев определили 19 точек расселения. До реки Каратал от Уштобе рейсовые автобусы не ездили, а пешком идти купаться желающих не было. Любители рыбалки ездили на велосипедах или мотоциклах, брали с собой перекусить-выпить и ловили на удочки, а то и на запрещенные закидушки рыбу, которой в те времена водилось много и разной: маринки, сазаны, судаки и лещи – это что покрупнее, и мелочь в виде пескарей, чебачков и окуньков. Однажды, когда мой отец работал учетчиком на сенокосе и подсчитывал, кто сколько накосил сена на берегах Каратала и сдал колхозу, я прожил целую неделю на берегу реки вместе с мужиками, рубившими высокую траву косами, казавшимися мне огромными и острыми мечами. После работы мужики играли в карты, смолили папиросы, рассказывали байки и скабрезные анекдоты. В бригаде был заядлый рыболов, звали его то ли Петр, то ли Тимофей – не помню. После работы он хватал свои самодельные удочки и бежал к берегу. Рыба шла к нему как к заколдованному. Другие пытались ловить, но через полчаса им надоедало смотреть на неподвижный поплавок, и они, чертыхаясь, возвращались в лагерь. Пару раз я от скуки сидел рядом с ним и видел, как он колдовал над наживкой – вырытыми из земли жирными серыми червями, которые в его банке становились темно-коричневыми тоненькими аспидами, поэтому он очень аккуратно насаживал их на крючки, а затем смачно плевал на них и с размаха закидывал леску с грузилом в реку. Обычно вместо грузила использовали гайки, а вот у Петра-Тимофея грузила были вылиты из свинца, а удилища были длинными, ровными и отполированными. Все остальные поплавками использовали простые бутылочные пробки, только у него они были покрашены в желто-красные полоски и хорошо виднелись на серой речной воде. Однажды я сидел на берегу и вдруг с ужасом увидел рядом в воде змею, двигавшуюся быстро в мою сторону. На мой дикий вопль – «Змея!» Петр-Тимофей, в два прыжка оказавшись рядом со мной, загоготал, выдавив из себя сквозь смех: – Это ж не змея, а уж. Потом поучительно добавил: – Уж, что большой червяк, безвредный, без яду, его легко узнать по желтым воротничкам ниже головы. Как только траву скосили у первой стоянки, рабочие переместились в другое место, где росла дикая ежевика, которую я объедал пару дней. Всю неделю нас мучили кровожадные комары, от которых единственным спасением были масаханы – сшитые из марли шатры, которые подвешивались над спальными лежаками на ветках деревьев или крепились на шестах. Днем, когда мужики расходились валить траву, я лежал под масаханом и читал жутковатый роман Жюля Верна «Всадник без головы». Это все, что вспоминается мне о реке Каратал, входящей в число семи рек юго-восточной части Казахстана – региона под названием Жетысу, где жеты означает семь, а су, точно так же, как и в корейском языке – вода. Но на казахском языке, в отличие от корейского, слово су может означать и реку, и озеро, и родник. Поэтому Жетысу переводится как Семиречье и включает в себя Или, Чу, Аксу, Каратал, Лепсы, Тентек и Коксу. Но есть мнение, что семь главных рек региона составляют Или, Каратал, Биен, Аксу, Лепсы, Баскан и Сарканд.
Продолжение следует.
Герман КИМ, профессор, кореевед.