Тяжелый колпак искусствоведа

В истории христианства есть удивительная традиция, которая называется негативная (апофатическая) теология. В ее основе лежит идея о том, что Бог принципиально непознаваем ограниченным человеческим разумом и поэтому любая попытка что-то сказать о Боге (даже выделить такие свойства, как всезнающий или всемогущий) обречена на провал. Поэтому единственный надежный способ рассуждать о нем — через отрицание: это не человек, не существо, не судьба, не любовь, не жизнь и т.д. Такой странный путь, который, казалось бы, никуда не ведет, должен помочь отказаться от мышления привычными нам категориями и тем самым парадоксальным образом приблизить верующего к пониманию природы божественного. Неслучайно негативная теология ассоциируется с христианскими мистиками, которые часто описывали прямой контакт с Богом (мистический союз) посредством видений, экстатических переживаний, недоступных для рационального объяснения. Однако эта традиция уступала лидирующую роль позитивной теологии, стремящейся захватить все в свои концептуальные сети.

Оставаясь в этой же парадигме позитивного-негативного, мы можем заменить Бога на искусство и посмотреть, поможет ли это описать наш сегодняшний опыт взаимодействия с ним. Подобно тому, как средневековые схоласты писали огромные трактаты, пытаясь облачить христианство в одежды формальной логики, современный дискурс об искусстве чрезвычайно интеллектуализирован. В том числе и об этом писала Сьюзен Сонтаг в своем знаменитом эссе 1966 года «Против интерпретации», где она ставит под сомнение современную одержимость интерпретированием художественных текстов, отодвигающую на второй план значимость чувственного восприятия. Люди, которые профессионально изучают искусство, нередко транслируют идею о том, что если обыватель не понимает абстрактную живопись, модернистскую литературу или артхаусное кино, то это проблема его неподготовленности, необразованности. В их представлении взаимодействие с произведением искусства превращается в работу кладоискателя – поиск укрытых смыслов, образов, цитат, без которых невозможно ничего понять. А это, в свою очередь, требует специальной подготовки: нужно ознакомиться с биографией художника, его взглядами, изучить традицию, на которую он опирается, и многое-многое другое. Как следствие, появляется искусство с максимально высоким порогом вхождения, предназначенное для узкого круга знатоков, говорящих на том же эзотерическом языке, что и художник. Таким образом, мы видим две связанные друг с другом проблемы с этим «позитивным» формулированием искусства: 1) оно рассматривается преимущественно в интеллектуальной плоскости как нечто, что нужно понимать, изучать, интерпретировать; 2) появляется искусство «для своих», исключающее большинство зрителей, слушателей, читателей, у которых нет возможности погружаться в необходимый контекст.

Какая может быть альтернатива? Как может выглядеть негативное (апофатическое) представление об искусстве, в котором тяга к интеллектуализации уступает место прямому контакту? Одну из его вариаций мы можем найти в творчестве Марка Ротко. «Люди, которые плачут перед моими картинами, испытывают тот же религиозный опыт, который я переживал, когда их писал. И если вы тронуты только их цветовым сочетанием, то вы упускаете суть», – говорил он. Наверное, не будет слишком большим преувеличением предположить, что Ротко хотел, чтобы к его картинам относились скорее как к иконам. Они должны были погружать зрителя в определенное эмоциональное (и, возможно, духовное) состояние, вызывать в нем ужас, печаль, надежду, отвращение, но отнюдь не подвергаться анализу. Точно так же, как и перед иконой, один человек захочет помолиться, а другой будет угадывать, к какому веку и стилю она относится, мы можем выбрать, как реагировать на произведение искусства. Ротко призывает нас снять ненадолго колпак искусствоведа-любителя и позволить себе просто быть затронутыми. Некоторые исследователи живописи на это возразят, что лучшее понимание способствует более глубокому чувственному восприятию, однако существует ли вероятность, что это просто два разных способа и настроя?

Сложнее всего, наверное, переходить в такой «аффективный режим» с литературой, поскольку там мы имеем дело со смыслами, которые создаются с помощью языка, нашего главного инструмента мышления. К тому же еще школьные уроки литературы приучают нас к работе с текстами, минимальному анализу: выделению сюжета, основных мотивов и тем, символизма. Однако благодаря, например, распространению библиотерапии или книжных клубов, где участники отталкиваются от текста для более широкого разговора о своей жизни, переживаниях, воспоминаниях, фокус можно уводить от когнитивного в сторону чувственного. Проще же всего это делать, пожалуй, с музыкой. Я думаю, многим знакомо состояние, когда вы слушаете любимого исполнителя или группу и мысли словно исчезают. Философ Саймон Кричли в своей книге о христианском мистицизме говорит о том, что современному человеку практически невозможно понять средневекового монаха, но именно с помощью музыки мы можем приблизиться к растворению своей личности и ощущению единения с чем-то большим – тем, что описывали мистики вроде Юлианы Нориджской в Англии в XIV веке или Терезы Авильской в Испании в XVI веке. Это состояние универсальное, мы находим его в описаниях людей разных культур, разных эпох, и, вероятно, это именно то, на что намекал Ротко, говоря о «религиозном опыте» от созерцания его картин.

Все вышесказанное вовсе не означает, что нужно отказаться от осмысления искусства, перестать писать критические статьи о поэзии, диссертации об архитектуре, обсуждать скрытые смыслы в кино и т.д. Скорее мой вопрос заключается в том, не наблюдаем ли мы перекоса в эту сторону и не тяготеет ли таким образом искусство к превращению в социальную игру со сложной иерархией, разделяющей нас на знатоков и непосвященных, художников и обывателей, создателей смыслов и их потребителей. Возможно, полезным шагом был бы сдвиг в сторону апофатического взгляда, который во главу угла ставит довербальный, чувственный опыт и снимает с человека социальные ожидания от взаимодействия с произведением искусства. Метод отрицания и здесь помогает нам: искусство это не упражнение в интерпретации, не проверка знаний истории живописи или литературы, не повод для морализаторства, не плод идеологии, не социально-культурный конструкт. Может быть, снимая один за другим эти определения и соответствующие им ожидания, мы точно так же сможем расчистить дорогу к лучшему пониманию искусства, как это делал средневековый монах в поисках Бога.

Сергей КИМ