Рассказ № 20 Старое письмо

«Дорогая моя сестричка…» – так начинались все его письма. Они до сих пор у меня хранятся – старые желтые страницы, неаккуратно вырванные из тетради без полей. Но одно я запомнила особенно: строчки в нем, обычно ровные, написанные, как по трафарету (а почерк Севы, как и у всей нашей семьи, круглый, размашистый), под конец съезжали вниз. А по всей поверхности листа были разбросаны островки голубых разводов, словно он писал под дождем.

Мой брат рассказывал о времени, когда они все оказались в чужой России, после того как уехали в 93-м. Сева сожалел, что все бросили меня тогда в поисках лучшей жизни. Уехали все: родители, два брата с женами, а больше у меня тут никого и не было. Я поначалу и правда крепко обижалась: меня, беременную вторым ребенком, хоть и звали с собой, но не настойчиво, даже уговаривать не стали. Не можешь? Ну, нет так нет. Сама как-нибудь выкарабкивайся.

Но и им тоже на новом месте несладко пришлось. Накоплений хватило лишь на старый домишко в селе под Волгоградом. Почему они решили ехать именно туда – так и осталось для меня загадкой. Дом был для жизни почти непригодным: зимой холодно, как в конуре, отопление еле тянет, а летом воды не дождешься.

Житье для одной семьи под общей крышей и так нелегкое, а тут целых три! Да и братовья мои только поженились, когда из Казахстана уезжали, еще не крепко молодожены попритерлись друг к другу, а там вскоре и дети пошли. Старики-то хоть какую-то пенсию получали, а вот для молодых никакой работы не находилось. Вот и пересобачились. Так и разъехались кто куда.

Севе с женой помогли ее родители – подсуетились и нашли комнату в общежитии. И с работой помогли – устроили его ночным охранником в магазин. Деньги крохотные, но хоть что-то.

Так и не заметили, как холода пришли. А у Севы из теплого одна куцая телогрейка, да и то вся поистрепалась так, что почти не грела. Бывало, просидит ночь в сторожке, окоченеет, руки-ноги как лед, и весь следующий день согреться не может.

Померз он так пару недель, а потом его осенило, что в родительском доме на чердаке уже несколько лет лежал старый дедовский тулуп. И никто его не носил, только моль ела.

С родителями они не общались, но терпеть собачий холод было уже невмоготу. Жена его тоже умасливала, чтоб не упрямился, наведался в отчий дом. Кто знает, может, и примирились бы. Родительское сердце не железное, сына мерзнуть не оставят. Так Сева и решился.

Через пару дней после смены он сам не заметил, как оказался перед дверью родителей, долго мялся перед порогом, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. Наконец, постучал и зашел, в прихожей не горел свет и сильно пахло лекарствами и пылью.

– Привет, мам. Это я, – Сева говорил громче, чем обычно.
– Чего тебе? – встретила с порога мать, едва увидев сына.
– Мерзну, – сказал он просто. – Хотел тулуп дедовский взять. Все равно ж лежит, я вот и подумал…
– Он нам самим нужен. Отец не разрешит.
Сева растерялся. Стоял молча и ждал хоть какого-то объяснения. Может, думал, папа скажет иначе?  Он прошел в зал и спросил отца о дедовском тулупе, но тот только нахмурился и буркнул:
– Сам носить буду.

Сева хотел сказать, что тулуп уже который год валяется на чердаке никому не нужный. Что он ведь не просит денег – всего лишь старую, давно забытую всеми вещь. Хотел, но не сказал. Понял, что бесполезно. Постоял еще немного в прихожей, потом развернулся и ушел. На улице было темно и холодно. Он прислонился к забору, достал сигарету. Руки дрожали, спички два раза тухли, на третий раз получилось, но он все равно никак не мог прикурить – пальцы не слушались, да и ветер мешал. С трудом затянулся, подержал дым во рту, но теплее не стало.

Я помню, спрашивала через много лет, как он себя тогда чувствовал, а он в ответ лишь всхлипнул, а может, это была я. Мы быстро сменили тему. Родителей уже не было в живых, так что толку говорить о времени, которое не вернуть. О мертвых либо хорошо, либо ничего.

Сева сам уже давно не отправляет мне письма, только дурацкие открытки в «Одноклассниках», которые я перестала открывать. На днях, пролистывая его галерею, наткнулась на старую фотографию, где мы все вместе, молодые и счастливые, на реке Чемолганке. Родители улыбаются и мы тоже. Я долго ее рассматривала и мне казалось, что на ней были изображены мои настоящие родители. Добрые, заботливые, какими я их помню с детства. Они никогда не оставляли меня одну на произвол судьбы и не прогоняли сына в морозную ночь, трясясь за тулуп, который никто не носил. Такими остались родители в моей памяти. И лишь старое письмо с разводами от слез взрослого мужчины, писавшего его, зачем-то вмешивалось в мои воспоминания.

По мотивам семейных рассказов,
текст подготовила Полина БОНДАРЕВА