Рассказ № 11: Маковые грядки дядюшки Воняги

Люди моего поколения все без исключения испытали хотя бы раз мучительную зубную боль, когда здоровенным мужикам хочется по-ребячьи скулить, биться головой об стену или получить удар кувалдой по ненавистному зубу, лишь бы пытке пришёл конец. Мне помнится кошмар из детства, когда панический страх перед зубными щипцами впустил в сверлящую голову адскую боль, от которой ревел белугой. Моя мама подошла ко мне с маленьким тряпичным узелком из побуревшего от времени некогда белого куска сатина, развернула его и, отщипнув от темно-коричневого пластилина кусочек, дала его мне и велела придавить его языком к десне у зуба-мучителя и ждать пока он рассосётся.

Что произошло потом ясно помню сейчас, когда зодиакальный цикл отмеренной жизни пошёл уже по второму кругу. Откровенно говоря, в моем золотом алматинском студенчестве, слушая битлов, хардрок и психоделику, довелось с дружками покуривать «чуйку» и пробовать всякое другое кайфовое, но тот спасительный кусочек опиума не забуду до скончания века.

Пытаюсь сравнить ощущения, обволакивающие курильщиков опиума, фотографии которых видел в старых книгах о корейцах и китайцах Владивостока. Мои фантазии навеяли странным образом сравнение, что если наполнить воздухом лёгкие от самого низа живота, затаить дыхание, как под толщей воды, а затем, вынырнув, исторгнуть остаток кислорода, мысленно произнося як –тэм – бя, то сначала слегка закружится голова, затмится на секунду сознание, а затем нахлынет блаженство от нового глотка воздуха и осознания реальности. Вот так нафантазировал себе ощущения и чувства людей, вдохнувших дым из раскуренной опиумной трубки. Кстати, у нас, корё сарам, название опиума – яктэмбя – означает в прямом переводе «лекарственный табак», в то время как на стандартном сеульском языке пишется 아편 и произносится на русском – апхен.

В течение многих десятилетий исследуя историю своих соплеменников корё сарам, пришлось перелопатить бумажные горы, перелистать тысячи и тысячи страниц книг, журналов и газет, начиная со второй половины XIX века до настоящих дней. Но в колоссальном архиве оказались лишь мизерные сведения об употреблении корейцами яктэмбя.

Поэтому, держа слово перед редакцией нашей газеты прервать мораторий на свои публикации, написал несколько рассказиков, большей частью из моих воспоминаний.

Нашего соседа – Хе Вон Хака, знатного комбайнера уштобинской МТС, которого мои родители по-родственному звали Воняги, вспоминаю с особой теплотой, так как от него неподдельно исходила доброта и щедрость. Он был однофамильцем моей мамы и называл ее «нуи», то есть «сестра», и всячески проявлял уважение к ней и моему отцу, никогда не кичился своими орденами и медалями, которых у него, помнится, множество. Но он не носил их, они лежали в большой картонной коробке. Иногда по торжественным случаям дядюшка Воняги облачался в мышиного цвета костюм, на котором в пять рядов красовались орденские планки и колодки медалей, и он казался ветераном войны и фронтовиком.

Так вот в приусадебном огороде дядюшки Воняги рядом со свинарником были особые грядки. За ними присматривал соседский старик, который неприметно сеял, пропалывал, поливал их. Всего этого я не помню, но в памяти отпечатались два сюжета ярких картинок.
Завязка первого сюжета случилась на закате лета в теплый августовский день перед самым началом школьных занятий. Я лежал с книжкой на крыше сарая и видел, как соседский дед пришёл в своей камышевой шляпе саккат и достал из кармана жилетки самодельный ножик из укороченного лезвия опасной бритвы, посаженного на деревянную ручку. Он стал быстро чиркать им кругами по зеленным маковым головкам. В итоге на матовой зелени каждой головки мака образовались несколько овальных надрезов из которых появились капельки млечного сока. Дед, осмотрев грядки, одобрительно хмыкнул, оттопырив нижнюю губу, достал из кармана штанов мятую пачку Беломора, выкурил папиросу, смачно сплюнул и вышел через заднюю калитку.

Завершение второго сюжета произошло через три дня, когда сок на маковых головках приобрёл коричневый цвет, означающий что пора его собирать. Абай (дед, старик на корё мар) пришёл в той же шляпе саккат, в резиновых калошах, из которых были видны посони (тёплые стёганные носки). Он задумчиво постоял и достал из кармана штанин коровий рожок длиной сантиметров 10 с гладкой поверхностью – то-ли от долгого пользования, то-ли от полировки. Держа в левой руке рожок, дед обтирал указательным пальцем маковые головки, и соскабливал с него о край рожка коричневую пасту – чистейший маковый опиум. Со всех грядок он собрал всего один полный рожок. Затем он засунул палец с остатками опиумной пасты в кружку с водой, долго водил кругами, доставал, облизывал и снова пытался растворить остатки и, наконец, выпил крупными глотками опиумный раствор, который старики-корейцы называли ян-су, происходящего от китайских иероглифов 水 – янъ-шуй, означающие буквально «маковая вода». В Европе более известен опиумный раствор на спирту – laudanum (лат.яз).

Герман КИМ, Алматы