Появится ли корейскоязычный писатель?

Отрывок из статьи, опубликованной в еженедельном приложении «Корё» 7 сентября 1991 года.

Писатель, создающий слово сокровенное – благословенный писатель.
Нам всем давно пора взвешивать каждое своё слово, прежде чем произносить его и тем более писать, – оценивать и проверять его по звучанию, по рифме и ритму и обязательно добрым разумом. Всё это, несомненно, касается любого национального языка, в сфере которого мы с вами творим и существуем и зачастую, увы, так и не переходим через лингвистические границы, сохраняя наше общение на бытовом, визуальном уровне.

Исторический опыт показал, что наши родные языки, которые были завещаны нашими предками для развития и продления национальных культур и традиций, могут быть подвержены в буквальном смысле физическому истреблению. Не избежал такой участи и язык советских корейцев. Многие люди считают, что это не такая уж трагедия, мол всё равно язык не исчез, он существует и развивается как в Южной, так и в Северной Корее. Но от этого ничуть не легче советским корейцам. Подавляющее большинство из них не способно общаться со своими соплеменниками из других регионов мира.

Писатель пишет свои произведения на том языке, который он впитал с молоком матери. Если ты писатель, то ты должен знать хотя бы один язык в совершенстве, чувствовать его запах и вкус. Но от нынешнего уровня знания корейского языка до рождения писателя – расстояние слишком уж огромное. Появится ли корейскоязычный писатель среди подрастающих поколений? И станут ли люди новых поколений читать художественные произведения на родном языке? Маловероятно. Одно очевидно, что неизбежно наступает конец корейскоязычной литературе в Советском Союзе. Это может произойти уже в моем поколении и, если хотите, в моем лице. Но пока корейцы будут носить свои короткие фамилии, есть рис и считать себя корейцами, у них обязательно появятся свои писатели, которые будут писать о них не на корейском, а на другом, ставшем им родным языке. Итак после моего поколения наступит период вакуума в корейскоязычной литературе. Этот вакуум должна заполнить корейская литература на некорейском языке. Очевидно, что это будет русскоязычная литература.

Альтернативы я не вижу и думаю, это не самый худший вариант. Молю Небо, чтобы период между концом одной и наступлением новой литературы, являющихся детищами одного национального сознания, был как можно более коротким. Мы много говорили и спорили, да и не только мы, а весь мир, о том, являются ли иноязычные произведения наших соотечественников принадлежностью единой национальной литературы. Наблюдал я однажды такой случай в Сеуле: авторитетный южнокорейский критик – профессор Сеульского университета – встретился с Анатолием Кимом. Этот профессор сказал, что не может причислить Анатолия Кима к сфере корейской культуры, на что тот ответил: «Мне ни холодно, ни жарко от такого заключения, я всё равно чувствую себя причастным к корейской культуре». Я думаю, что нет никакого смысла в том, чтобы разграничивать вышеуказанную принадлежность по языковому принципу, как нет смысла в том, чтобы игнорировать тех, кто охвачен независимо от обстоятельств жизни и своего рождения национальной культурой.

Меньше чем когда-либо наш съезд располагал к творческому разговору.
Сейчас, кажется, это никому не нужно. Но я бы оказался голословным, если бы не сказал несколько слов о наших молодых.

Первое – все они по возрасту люди, родившиеся и воспитывавшиеся в годы так называемого застоя. Всё неразумное и фальшивое в окружающей жизни воспринималось ими как неисправимая действительность, с которой невозможно бороться. Осознание этой ситуации выработало в молодых некоторое равнодушие и ироничный протест, никак не выражавшийся бунтом. Они ко всему относились с отчаянным спокойствием. Не зря среди тридцатилетних нет так называемых диссидентов. Они плыли по течению, но обо всем имели собственное мнение. И когда в них проснулся дар художественного слова, они стали писать именно об этих моментах. Как правило, они пишут, если так можно выразиться, о периферии нашего общества и в качестве моделей для образов берут «аутсайдеров» этого общества. Кстати сказать, фактически корейцы – все аутсайдеры нашего общества. В этой связи мне бы хотелось отметить повесть Михаила Пака «За порогом ночей». Главный герой её опускается на самое дно, погружаясь в полное одиночество, но затем медленно возвращается в социальное бытие общества. Есть, конечно, в таком построении определенная надуманность, если принимать во внимание «хэппи энд» этой повести. Это, должно быть, рудимент самоцензуры.

Более жёстко и философично воплощает тему человеческой миссии Александр Кан. Отмечу лишь три его работы: «Правила игры», «Кандидат», «Кафе «Торади». В последней повести Александр довольно-таки убедительно говорит о духовной эмиграции. Тема новая не только для корейской советской литературы. Любопытно, что такое сильное явление, как одиночество, взято молодым писателем в виде постоянного фона. По-своему жёстко и чётко воплощает тему социальной периферии общества Андрей Хан. В его повести, которую многие поначалу посчитали авангардистской, порой даже отдельные фразы доведены до афористичности. Повесть называется «Провинция». Герои в ней городские интеллектуальные люди, но характер и стиль их жизни автор при большой любви и понимании своих героев определил как провинциализм. Тут, как мне кажется, отмечено равнодушие разуверившихся членов больного общества. В данном случае провинция – это метафора.
В заключение хотелось бы отметить, что новое поколение легче всего вписывается в общую ситуацию творческой перестройки, а вернее сказать, им нечего перестраиваться, они таковы, каково наше время.

Хан Дин (1931-1993), член Союза писателей СССР