Мы встретились с Кан Тэ Сиком сразу после спектакля, как договорились. Однако с первого же слова стало понятно, что интервью придется отложить. К сонсениму то и дело подходили посетители театра – коллеги (казахстанские и южнокорейские) и просто постоянные зрители и поклонники корейского искусства. Каждый хотел поблагодарить Кан Тэ Сика, а многие давно мечтали взять автограф, сфотографироваться с маэстро. И мы встретились на следующий же день в театре. Кан Тэ Сик пришел в окружении театралов, которые, кажется, ждали с нетерпением, когда мы закончим разговор. Так что интервью все равно получилось сжатым. Но, думаю, у нас впереди еще не одна встреча с со ставшим нам таким близким Кан Тэ Сиком, что начинаешь верить в высказывание режиссера о театре, что по большому счету, он не имеет ни границ, ни национальности. И то правда, ведь в театре, в общем и целом человек со своим духовным богатством – главный персонаж. А коль так, то какая разница, какой народ вывел его на сцену. За годы тесной дружбы с Корейским театром наш южнокорейский друг помимо того, что слывет режиссером со строгими правилами, соблюдать которые необходимо, если хочешь с ним работать, обрел славу человека очень доброжелательного, готового все свое свободное время (только было бы оно!) посвящать общению с новыми людьми, изучать традиции и понимать менталитет тех, кто его окружает в данный момент. И еще одна особенность есть у маэстро – Кан Тэ Сик не строит далеко идущих планов, посвящает много времени своему образованию и духовному совершенствованию, стремясь к высшим достижениям во всем, что касается его деятельности. Для того чтобы было как можно меньше барьеров в общении, Кан Тэ Сик выучил русский язык на таком уровне, что дал мне интервью без переводчика. Самодисциплине у него можно не учиться, а просто копировать отношение к жизни и труду у этого нереально работоспособного и трудолюбивого человека – и будет тебе успех. Что касается отношения к работе, к каждому спектаклю Кан Тэ Сик относится как к рожденному ребенку, у которого впереди целая жизнь. На вопрос о том, ориентируется ли он на аудиторию, которая будет смотреть его спектакль, он отвечает просто:– Я всегда работаю с полной самоотдачей. А дальше... Если хоть один человек в зале будет тронут моими мыслями и спектакль заденет его за живое, я буду знать, что все было не зря.
– Вы как будто бы даже не рады успеху, сонсеним? Вы своей постановкой «40 дней чудес» не оставили в зале ни одного равнодушным.
– А я другого результата и не ждал. Зачем иначе браться за постановку? Я берусь за любую работу только тогда, когда уверен, что оценка будет высокой. Иначе зачем тратить время, его и так мало, прикладывать усилия, которые можно направить в другое русло?
– Во время спектакля я сидела на последнем ряду и не видела вас в зале. Интересно, может, вы в это время вместе с актерами находились за кулисами? – Я… спал в фойе. А если серьезно, то никогда не смотрю своих спектаклей. И в день премьеры, разумеется, тоже еще по одной причине. Когда моя работа уже позади, последним режиссером постановки является актер. От меня уже ничего не зависит. Этому режиссеру не следует мешать выдавать то, к чему мы шли с ним вместе. Ведь может так получиться, что я своим участием в какой-то момент вклинюсь в диалог Актер-Зритель, и это будет не очень тактично. Так что своим отсутствием я не мешаю главному – этому священному диалогу. Пусть поговорят без посредников.
– Вы из тех немногих актеров, режиссеров, которые состоялись не благодаря семье (у вас нет же актеров среди родных), окружению, актерской среде.
– Скорее – вопреки всем. Семья, в которой я вырос, очень большая – у меня три брата и сестра, соответственно, уже очень много племянников. Среди них нет актеров и тех, кто связал свою судьбу с искусством. И это хорошо (смеется), одного меня всем хватает. Я свою дорогу выбрал сам, и должен сказать, что не всегда меня понимали близкие в этом моем кажущимся странным выборе. Помню, однажды я посмотрел какой-то мюзикл, и он меня подкупил. Я стал играть в школьном театре, не переставая мечтать о будущем, связанном только с театром. С тех пор, а это было в далеком детстве, я уже знал, что ничем другим кроме театра в жизни заниматься не буду. Шел к этому, временами интуитивно нащупывая свою дорогу, временами даже боясь спугнуть мечту.
– Вы имеете в виду свое поступление в ГИТИС в 90-е годы? Как раз хотела об этом спросить. Ведь еще и дипломатические отношения России с Кореей были в те годы на самом начальном этапе, да и вы, наверное, очень плохо себе представляли, куда едете?
– О, эта история была еще та – во всех отношениях. Как говорят у русских, смелость города берет. Вот это про меня – того. Сказать, что все это пахло авантюризмом – ничего вообще не сказать. Уже за плечами у меня была служба в армии (это у нас, как известно, в обязательном порядке для любого молодого человека, будь он хоть сыном президента, хоть…), я уже и поработать успел года полтора и вполне успешно. …Отчетливо и сегодня помню тот дождливый вечер, после которого в моей жизни произошел коренной перелом. Я совершенно один сидел за кружкой пива, и в голове моей пролетал один вопрос за другим. Вопросы были и риторические, и наполовину отвеченные. А самый главный жизненно важный вопрос, помню, был таким: «На что я трачу жизнь? Я – человек, который мечтал, сколько себя помнит, быть только актером?» Приходили и уточняющие вопросы: «Что после моей деятельности остается?» И на любой вопрос в ответе я натыкался на такую пустоту, что мне вдруг до слез стало жалко самого себя. Так ведь и вся жизнь пройдет впустую. Я после этого вечера стал совершенно другим человеком. Мне все стало не интересно, кроме моей большой мечты. На другие вопросы вдруг стали находиться ответы гораздо быстрее и проще. Коль свою жизнь посвящать мечте, значит – по большому счету. Театр – это Россия. Там и традиции искусства, там и учителя. Так пришло решение – мне нужна Россия. И вы правы. Шел 1995 год. Что мы знали об этой загадочной стране? – Интересно, что? – Доходило до смешного – люди там в представлении среднестатистического корейца были чуть ли не с рогами. Да, да! Я в эти сказки, конечно, не верил. Но до того, как прилететь в Москву, русской речи не слышал вовсе, с английским тоже все было плохо. Однако мой острый интерес к великому искусству далекой страны с удивительной культурой, во многом действительно совершенно противоположной нашей во всех отношениях, привел меня к великому Чехову. Я им заболел и очень скоро понял, что эта болезнь неизлечима. Ведь в дальнейшем я был сначала актером, который служил Чехову, затем чеховскую «Чайку» уже ставил и на сцене русского театра, и у себя в Корее, и здесь, в Корейском театре Казахстана (постановку в прошлом году возили на мою Родину в Корею). Но не это самое главное. Многолетняя дружба с великим русским писателем дала мне возможность понять что-то важное в быстротечности самой жизни и в предназначении театра для себя лично. Чехов же писал пьесу, когда и в его жизни это был сложный период. Да и пьеса сама, если вы помните, была провальной. И к этому провалу сам Чехов был внутренне готов, как не странно. Он и не ожидал другого резонанса и поэтому вообще не правил ее в дальнейшем, не подстраивал под публику. Кстати, это тоже поучительно и достойно подражания в отношении к своему творчеству истинного режиссера, сценариста… – Простите, перебью вас, чтобы уточнить. И как вы в Москве оказались? Поехали в полную неизвестность?
– Через турагентство. Это было 20 сентября 1995 года. Времени половина шестого утра. Я – наедине со своей мечтой в российском городе. Поступить во ГИТИС тоже не просто было. Но здесь спасли меня мои данные и работа хоть на маленьких, но сценах моей страны. Я чечетку хорошо отплясал, петь умею, как многие южнокорейцы. В общем, меня взяли. А дальше все посоветовали выбрать класс мастера Владимира Алексеевича Андреева, мол, он самый добрый, возьмет. Вот так я оказался в лучшем вузе России и был, несмотря ни на какие трудности быта и жизни в чужой тогда для меня стране, очень счастлив.
– Трудно даже представить себе, как же вам жилось в студенчестве?
– Сколько учился, столько родители отговаривали, боялись и переживали за меня, но они знали и другое – я не отступлю. Вместе со знаниями языка я жадно впитывал и знания культуры, в которой мне было буквально все интересно. Было очень трудно, в основном, из-за языкового барьера. Поэтому с 9 до 12 слушал и записывал лекции, а потом допоздна переводил их на корейский язык у себя в общежитии. Только на последующих курсах я узнал, в стенах вуза уже есть студенты из Кореи, но к тому времени уже понимал по-русски и научился жить в этой удивительной стране. Так что мои соотечественники уже могли рассчитывать на мою помощь. Както быт устроился очень быстро, я пропадал на представлениях и всюду, где можно было получать знания. Спал обычно по 3 часа в сутки и сегодня эта привычка много работать у меня осталась, что помогает понимать одну вещь – если много трудишься, никаких преград в жизни нет, все преодолимо, все осуществимо. Даже отсутствие финансов меня тогда, в Москве, не остановило. Когда я уже окончил ГИТИС, вопрос стоял о продолжении учебы, я столкнулся с большой финансовой проблемой – учиться было не на что, гранты иностранцам нельзя было получить, будь хоть сто пядей во лбу, соответственно, все остальное, в том числе общежитие, мне не полагалось тоже. А я так не хотел останавливаться на полпути. Пришлось уехать домой на какое-то время, чтобы заработать немного денег, а потом после пятилетнего перерыва вернуться и продолжить работу над дипломом. В общей сложности на учебу в ГИТИСе у меня ушло 15 лет. Но мне не жаль, конечно, потраченных лет. Просто и заработанных денег не хватало. Мои друзья и родственники, по-моему, страшно устали от меня, а я весь в долгах продолжал грызть гранит науки. – У меня к вам очень много вопросов, но не могу не спросить о «Чайке».
-- Знаю, что вы никогда не сможете поделиться всем тем, чем дорога вам эта работа. И все-таки, что самое-самое для режиссера из того, что вас подкупило навсегда уже как режиссера?
– Там все герои главные, и у каждого есть скрытый грех, о котором даже не всегда можно догадаться. В этом и сложность постановки, и многогранность задач, которые вот уже сколько времени решают авторы постановок, мюзиклов (то ли комедия, то ли трагедия?!). В общем, в пьесу вложена сама жизнь, которая в целом с течением лет не меняет ни своей актуальности, ни своей злободневности. Нужно было быть гениальным писателем, чтобы создать это бессмертное произведение для театров всех времен и народов. Для меня же лично «Чайка» стала путеводной звездой. Настал в моей жизни момент, когда быть актером стало для меня мало. Думаю, это из-за философского начала, которое поселилось во мне очень рано. Мне всегда хотелось большего, работая над пьесой. Только режиссер осмысливает и видит всю пьесу целиком, и меня манила к себе именно эта многогранная работа и с актерами, и с материалом. Помню, Марина Юрьевна Гайдаева заронила мысль-идею: замахнуться сразу на Чехова. Я, конечно, удивился, ведь это чисто русская вещь. Но она меня успокоила, сказала, мол, интерес в том, как ты через свое корейское сердце пропустишь этот материал. В результате, вы знаете, мы с Чеховым дошли до моей страны через разных актеров. И Чехова многие знают и любят у нас тоже.
– Недавняя ваша работа «40 дней чудес» потрясла не только драматичностью. Она удивила свежестью философских мыслей, которые и вы, и сценарист вложили в постановку. Это выношенный за многие годы материал?
– Спектакль готовился давно. Это, безусловно, плод наших исследований. Но были годы пандемии, когда вообще все остановилось, были другие причины, по которым мы останавливались. Но, останавливаясь, собирали и собирали по крупицам материал, разговаривали с теми, кто еще помнит то суровое время. Там много сюжетов, которые требуют доосмысления. Но самая главная мысль – изможденные тяготами длинного пути, умирающие от голода люди, думают о будущем. Например, они везу т семена риса, и никому не приходит в голову съесть их, накормить ими своих детей, которые умирают с голода…
– Наверное, очень сложно было эмоционально передать материал так, что в зале плакали? Вам, актерам, детям, которые выходили на сцену.
– Там все на надрыве. Но актеры вашего Корейского театра очень хорошо знакомы с материалом и все были готовы к тому, чтобы выдать спектакль. Когда еще только начали работать над постановкой, я сразу сказал артистам: «Это не спектакль! Это ваша жизнь! Вас забросили силой в вагон и как скот повезли от родных мест неведомо куда…» И вы теперь должны проживать эту жизнь кто как, в зависимости от своего характера, своего физического состояния, воспитанности и так далее… Зрителю понравился спектакль? Я тем более очень доволен работой.
– С нашими актерами работать трудно? – Им со мной бывает трудно. Я иногда кричу, ругаюсь. Это потому что в основном я не доволен бываю собой. Опять же учусь у Чехова, который настоятельно рекомендует смотреть почаще в себя. Нет, это не прямая его рекомендация. Это я его так понимаю и стал понимать, когда прочитал «Чайку». Так вот, я говорю актерам, что если я кричу на них, это ничего не значит. Это рабочие моменты, я ведь и на себя часто готов кричать, когда идут репетиции. Что такое репетиции? Это же маленькие спектакли и к этому нужно относиться именно так – как к спектаклю, только без зрителя. Когда мы репетируем, и время неминуемо несет нас к премьере, я уже, кажется, вообще живу только спектаклем. После репетиций прихожу домой и мысленно проигрываю роль каждого актера, думаю о каждом герое, будто он живет со мною по соседству. Я плохо сплю, плохо соображаю на другие темы, пока не состоится премьера.
– Интересно, есть ли у вас строгие правила?
– Когда идут репетиции, я требую от всех выкладываться по полной, выполнять все требования, и не опаздывать на репетиции ни в коем случае. Здесь я никаких причин не принимаю – мы все работаем. Почему же кто-то должен позволят себе так относиться к нашему общему делу?
– Самое суровое режиссерское наказание?
– Всё! Идите домой! Но это самый крайний случай, чтобы он состоялся нужно много. В театре случайных людей ведь не бывает. Каждого привела сюда дорога. И если актер старается понять своего героя, он обязательно придет к этому пониманию.
– Наша беседа состоялась как раз накануне вашего дня рождения. От души вас поздравляем через газету и желаем вам большого человеческого счастья!
– Спасибо! Я знаю, что и газета в этом году 100-летие отмечает. Я вас тоже поздравляю и желаю долгожительства, не остывающего читательского интереса. В новый век – с родной газетой! Это так здорово!
Тамара ТИН