Большие колокола звонят по всем и для всех. А маленькие колокольчики устроены иначе. Каждый звонит по кому-то одному. По другу, по стране, по молодости, по человеку, которого любили. По разговору, который тогда казался обычным. По рукопожатию, которое оказалось последним. По нам самим – таким, какими мы были и какими уже никогда не станем.
И тогда прошлое возвращается звуком. Тихим, почти случайным звоном, который возникает неизвестно откуда, и ты вдруг останавливаешься посреди комнаты, хотя секунду назад собирался заниматься совершенно обычными делами. Звук длится мгновение, но его достаточно, чтобы исчезли стены, мебель, книги, бумаги на столе и сегодняшний день. И ты снова оказываешься там, где тебя давно уже нет. В другой стране. В другом городе. Рядом с людьми, и некоторых тоже уже нет.
Может, поэтому уже с прошлого века я собираю колокольчики. Всё началось в 1991 году. Теперь эта дата выглядит исторической. Мы привыкли смотреть на неё, как на границу эпох. Есть годы, которые просто проходят, а есть годы, которые словно разрезают жизнь ножом на две части: до и после. Но тогда я не знал, что начинается какая-то другая жизнь. Никто этого толком не знал. Люди вообще редко понимают, когда заканчивается эпоха. Газеты продолжают выходить, автобусы ходят по маршрутам, уборщики метут улицы, магазины открываются утром, люди покупают хлеб, спорят, влюбляются, занимают деньги до зарплаты, строят планы на следующий год. А эпоха уже закончилась.
В том году я был в моей первой поездке по Японии, откуда привёз первые пять колокольчиков, просто как оригинальные сувениры. Первый колокольчик в той пятерке представлял собой полую раскрашенную фаянсовую голову самурая, во рту которого перекатывался шарик, и голова издавала удивительный, непохожий для привычных колокольчиков звук… Потом стал летать в Корею, очень часто, и число колокольчиков росло, как грибы после дождя. Со временем это стало привычкой или ритуалом. В какой бы стране ни оказался, рано или поздно заходил в сувенирную лавку и уходил из нее разочарованным, если не уносил с собой звенящую вещицу. Захаживал, если удавалось, на блошиные рынки, где было куда интереснее, там вещи уже имели прошлое. Мне всегда нравилось ходить по рынку, и каждый раз непонятным образом меня охватывала легкая грусть. Видимо из понимания, что вещи там пережили своих хозяев. Когда-то специально купили ту чашку. Кто-то выбрал себе часы. Кому-то подарили вазу на свадьбу. Теперь всё лежало на одном столе. Продавец называл цену, и частица человеческой жизни переходила к другому владельцу за несколько купюр. Колокольчики стояли среди старых часов, древних монет, фотографий неведомых людей, фарфоровых чашек, хрустальных бокалов, серебряных подсвечников и сломанных игрушек. Среди таких вещей колокольчики казались мне живыми. Они всё ещё умели звучать. Нужно было только взять их в руку.
С годами друзья и близкие узнали о моём увлечении. Сначала один привёз колокольчик. Потом другой. Потом это стало почти правилом. Знакомые возвращались из поездок и говорили: «Привез тебе кое-что». Число колокольчиков быстро перевалило за пару сотен, и напрашивался учет, поэтому стал приклеивать к ним маленькие стикеры, на которых записывались имя, дата, страна. Записи дублировалась в электронном календаре ноутбука, но в них отмечались и мои приобретения, без указания цен.
Коллекция росла, колокольчики лежали на полках, книжных стеллажах, шкафах, потом их стало некуда ставить. Они висели на люстрах, на стенах лоджии, отправились на дачу и поселились на деревьях. Легкий ветер раскачивал ветви, и они начинали тихо перезваниваться. Несколько колокольчиков появилось и в моём университетском кабинете. Студенты иногда замечали их и спрашивали: «Зачем они вам?» «Просто нравятся», – отвечал я. Это был самый простой ответ. И самый неправильный. Настоящий ответ был слишком длинным.
Пришлось объяснять, из чего они были сделаны: бронзы, меди, железа, алюминия, серебра и различных сплавов. Были хрустальные, керамические, терракотовые, фарфоровые, деревянные, бамбуковые и даже кожаные. Посему они непохожи друг на друга, одни звучали громко, будто требовали внимания, другие – едва слышно. Но иногда именно самый тихий звук запоминался лучше остальных.
Мои колокольчики разные: буддийские и христианские, ямщицкие и коровьи, козьи и дверные, настольные секретарские, корабельные рынды, ветряные и просто сувенирные. У каждого когда-то было своё назначение. Одни призывали к молитве. Другие сообщали о приближении экипажа. Третьи помогали найти животное. Четвёртые звали человека. Пятые разговаривали с ветром. А потом они оказались у меня и получили ещё одно назначение – помнить.
Особенно мне нравились ветряные колокольчики – китайские фэнлин и японские фурин, их красиво называют музыкой ветра. Человек вообще любит присваивать природным явлениям музыкальные названия. Наверное, потому что не может смириться с их равнодушием. Ветер не знает, что он играет музыку. Море не знает, что его шум успокаивает человека. Снег не знает, что напоминает нам детство. Только человек всё связывает с собой. И, наверное, правильно делает. Иначе мир был бы слишком пустым.
Я никогда не считал коллекцию. Когда вещей становится много, точное число перестаёт быть важным. Триста, четыреста, пятьсот – это статистика. А один – память. Не знаю, когда именно коллекционирование превращается в ностальгию. Наверное, незаметно. Сначала собираешь настоящее. Потом обнаруживаешь, что собрал прошлое. Это происходит со всем: с книгами, фотографиями, письмами, записями, даже с одеждой. Открываешь шкаф и находишь вещь, которую давно не носишь. Почему не выбрасываешь? Потому что она уже принадлежит не гардеробу. Она принадлежит биографии…
Уже два год как мы не можем сделать давно назревший ремонт квартиры. Он еще не начался, а колокольчики уже давно лежат в фанерных коробках аккуратно упакованные Зариной. Когда поменяют обои и побелят потолки, колокольчики вернутся. Я уже представляю этот день. Первым, наверное, достану самые ранние, поставлю на стол. Позвоню. Послушаю. Потом обязательно найду копию самого большого колокола в Корее под названием «Эмиле» и ударю по нему «бревном» на цепях, и по квартире разольется густой и медленный звук. При этом еще раз подтвердится простая истина – металл стареет медленнее человека, фарфор переживает многие поколения, а бронза может помнить руки, давно исчезнувшие.
Возможно, я никогда не выставлю мои колокольчики на обозрение, наверное, потому что настоящая выставка находится не в зале. Она внутри человека. Пока он жив. Потом уходит человек, затем забывается значение вещей. Потом исчезают имена. Потом остаётся предмет, о котором говорят: «Наверное, старый». И всё. Поэтому мы пишем. Поэтому оставляем заметки. Поэтому приклеиваем маленькие стикеры: имя, дата, страна. Три короткие записи против забвения.
Однажды кто-нибудь спросит: «Зачем было собирать столько колокольчиков?» Хороший вопрос. Рационального ответа нет... Колокольчик не согреет. Не накормит. Не решит проблему. Он просто зазвонит. Но иногда этого достаточно. Потому что вместе с его звуком возвращается человек, которого давно нет рядом. Я думаю, именно поэтому однажды развешу свои колокольчики и открою окно. Пусть войдёт ветер. Пусть они зазвонят. По всем, кто когда-то был рядом. По тем, кто ещё рядом. По далёким странам. По моим ушедшим годам…
Герман КИМ, профессор