Когда гаснет светильник…

Кладбище на Рыскулова выглядит, как все другие городские погосты: бетонные заборы, ржавые оградки, потемневшие фотографии, искусственные цветы, завалившиеся кресты. Здесь покоится прах моих родителей, и у их могилы проходящие если не останавливаются на мгновение, то по крайней мере замедляют шаги. У отца – Ким Дюн Бина и у матери – Хегай Ольги стоят две гранитные плиты в форме иероглифов. В этих плитах нет ни монументальной величественности партийно-государственных бонз, ни мраморной пышности новоявленных нуворишей, ни кладбищенского тщеславия – у кого круче.

Отец умер, когда я был студентом. Тогда еще мало что знал о Корее, поэтому расспрашивал стариков, какой ему поставить памятник. Мне казалось, что в этом нельзя ошибиться. Дядя Намири, с которым отец был близок по работе и в быту, показал мне, как пишется наша фамилия Ким иероглифом – 金, и сказал: «Сделай ему такой памятник».
Я смотрел на знак. Он был прост и силен. И хотя я еще не умел читать иероглифы, но понимал: это больше, чем фамилия. Рисунок показал своему сокурснику Генке Соловьеву, слывшему факультетским художником. Он оформлял стенгазеты так, что даже скучные даты и лозунги становились живыми. «Сможешь нарисовать на ватмане? С размерами?», – спросил я. Он посмотрел на иероглиф, прищурился и кивнул: «Смогу».

С рулоном ватмана я пошел к каменотесам и те, развернув лист, сгрудились вокруг, стали цокать языками и качать головами, бормоча, что работа сложная, почти невозможная. Они смотрели на знак так, будто им предстояло не выбить его из гранита, а заново придумать письменность. Но памятник сделали. К нему в придачу досталась гранитная плита, отполированная с одной стороны, ставшая столиком для поминальной пищи.
Когда ушла мама, вопрос о памятнике уже не стоял. Он должен был выглядеть так же строго, лаконично и быть похожим на иероглиф. Не потому, что обозначал корейскую фамилию Хе, а потому что два памятника должны были говорить одним языком.

Отец ушел рано, не понюхав макушек внуков. Мама пережила его на четырнадцать лет. За эти годы исчезла страна, в которой прошла их жизнь. Флаги сменились, деньги обесценились, привычные слова потеряли силу. Девяностые годы ворвались в дома, как леденящий сквозняк – через пустые полки, задержанные зарплаты, озлобленность, тревогу. Мама все это пережила. Она не рассуждала о политике, не жаловалась на свалившиеся беды. Она просто вставала до рассвета и работала до полуночи. Потому что у нее было шестеро детей. Всех надо было поставить на ноги, дать образование.
Мама продавала на базарах корейские салаты. Не год, не два – десятилетия. Это был ее труд, ее каторга, ее способ держать семью на плаву. Мы все помогали ей. Мыли, чистили и шинковали овощи, давили лапшу из крахмального теста, рубили дрова, носили воду из колонки, склеивали раскаленным утюгом узкие полиэтиленовые пакетики. Сейчас это можно было бы назвать семейным производством. Тогда мы называли это просто – помогать маме.

Рано утром я катил тяжелую тележку до Никольского базара. Город в это время был пуст. Ни машин, ни людей. Только серый свет, редкие собаки, закрытые окна и скрип колес. Тележка подпрыгивала на ямах, и мне казалось, что весь город слышит ее. Она везла не только пакеты с салатами. Она везла мой подростковый стыд. Я стыдился не мамы, не того, что она торгует на базаре. Где-то глубоко в душе понимал, что она делает невозможное. Но я стыдился тележки, своей роли в этой утренней процессии. Боялся, что кто-нибудь из знакомых увидит меня. Мне хотелось быть человеком с книгами, а не с тележкой. Пахнуть чем-то приятным, а не остро-квашенной капустой.
Много лет спустя я оказался в Институте корейского языка Сеульского национального университета, где учил корейский язык. Это было странное возвращение к тому, чего я никогда по-настоящему не знал. По гранту мне полагалось учиться 18 месяцев, но сумел сдать финальный экзамен через полгода, так как надо было вернуться быстрее назад – к семье. Нам, студентам из разных стран преподавали четыре учителя: три молодые женщины и один пожилой мужчина. Его имени не помню, не помню и того, чему именно он нас учил. Но в памяти крепко засела история, которую он однажды рассказал. В Корее ее знают почти все. Ее рассказывают детям в школе, рассказывают матери, когда готовят рисовые хлебцы тток. Вот она о чем. Жил мальчик по имени Хан Хо. Отец умер, когда ему было три года. Дед научил его читать и писать, но тоже вскоре умер. Мать осталась одна и зарабатывала на жизнь продажей рисовых хлебцев. Денег на бумагу и кисти у них не было, поэтому мальчик писал пальцем, смоченным водой, на глиняной посуде, листьях и камнях. Мать увидела его талант и отправила учиться в монастырь.

Прошло время, однажды ночью сын вернулся домой и сказал, что всему уже научился. Мать не стала спорить, она задула светильник и велела написать, чему он научился, а сама продолжила резать тток. Потом зажгла свет. Кусочки тток у нее были ровными как на подбор, а иероглифы сына плясали на бумаге вкривь и вкось. Хан Хо понял материнский урок, ввернулся в монастырь, продолжил учебу и в конце концов стал известным каллиграфом под именем Хан Сок Пон – «Каменная вершина».

Я слушал историю и думал не о каллиграфии, не о древней Корее. Я думал о нашей кухне, о ножах, о капусте, о моркови. Думал о маме. В мыслях она тоже резала в темноте – не потому что хотела проверить мое мастерство, а потому что в нашей жизни часто не хватало света. Потом возникли параллели с тем, как мать Хан Сок Пона резала рисовые хлебцы, а моя мама резала овощи. Одна растила великого каллиграфа. Другая – шестерых детей. Их разделяли века, страны, язык, одежда, пища, но соединяло главное – обе знали, что сын должен идти дальше, чем позволяла бедность. Для этого они работали, не рассуждали о будущем, а создавали его руками.

К семидесяти годам мама оставила свой каторжный труд. Стала поправлять здоровье в санатории. Носить обновки, давно ждавшие ее в шкафу. Собирать у себя бабушек на посиделки. Ходить на корейские праздники. Потом приобщилась к церкви. Не думаю, что она искала там веру в спасение души. Многие ее знакомые уже ходили в церковь, и она присоединилась к ним.

К восьмидесяти у мамы стало скакать давление, и она время от времени звонила всем, заявляя, что умирает. Мы бросали все дела, мчались к ней и заставали ее в добром здравии и хорошем настроении. Она говорила, что ей было плохо, но теперь лучше. На столе уже стояла еда, мы садились, ели, разговаривали. Скоро стало ясно, что мама созывает нас угрозой своей смерти, как раньше созывала запахом еды. Всякий раз, собираясь по экстренному вызову, мы смеялись над мамиными спектаклями, которые разыгрывались вновь, и в них было что-то детское и трогательное. Мама не собиралась умирать, а просто хотела, чтобы за столом снова сидели все ее дети.

В тот день все было почти также – мама всем позвонила. Я приехал, когда все уже были в сборе. Воздух был обычный, домашний, не больничный. На кухне стояло что-то готовое. Мама не выглядела так, как выглядят люди перед смертью в нашем воображении. Мы думаем, что смерть должна подать знак – изменить лицо, голос, свет в комнате. Но смерть приходит обычно без приглашения, она садится тихо где-то в уголке и ждет, пока все решат, что опасность уже миновала.

Я посмотрел на маму и решил: ничего страшного, можно возвращаться на работу, и поднялся с места. Мама встала у двери, скрестила руки на груди и сказала: «Не уходи». Не приказала, не пожаловалась, не заплакала. Просто прошептала тихо: «Не уходи...» Я улыбнулся, успокоил ее, сказав, что скоро вернусь. Я ушел и вечером позвонил старшей сестре, которая осталась ночевать у мамы. Сестра сказала, что с мамой все в порядке, что она уже спит. А утром сестра позвонила сама и сообщила, что мама ушла. Во сне. Тихо. Никого не побеспокоив. Как будто даже смерть она организовала по-своему: заранее собрала детей, накормила, посмотрела на всех, убедилась, что они пришли, и только потом позволила себе уйти.

Я часто возвращаюсь к тому моменту у двери. Она стоит, скрестив руки: «Не уходи». Я говорю: «Скоро вернусь». И ухожу. В памяти такие сцены не стареют. Они не желтеют, не покрываются пылью. Наоборот, с годами становятся яснее. Все вокруг них стирается, а они остаются: дверь, ее руки, тихий голос, мое глупое спокойствие. У каждого человека есть фраза, к которой он возвращается, как к неоконченному письму. Моя фраза – «Не уходи».

После ее смерти дом изменился. Дом без матери не становится пустым сразу. Вещи еще хранят ее порядок. На кухне стоят банки, в шкафу лежат платки, на полке – лекарства. Где-то спрятаны деньги «на всякий случай», потому что у матерей всегда есть «всякий случай». Постель еще помнит форму тела. Чашка стоит там, где она ее оставила.
Настоящая пустота приходит позже. Когда хочется позвонить и спросить что-то неважное. Когда кто-то произносит слово с ее интонацией. Когда семья собирается за столом и еда есть, и разговоры есть, и смех есть, а ее нет. Без нее семья еще существует, но уже иначе. Как страна после распада: люди те же, язык тот же, привычки те же, но что-то главное исчезло из обращения…

Иногда к могиле подходят незнакомые люди. «Это что, китайские знаки?» – спрашивают. «Корейские», – отвечаю я. Хотя знаю, что все сложнее. Это иероглифическая форма, старый письменный знак, пришедший из глубины восточной культуры и теперь стоящий на кладбище на Рыскулова среди советских жестяных памятников, деревянных православных крестов, китайских пластиковых цветов. Люди кивают. Им достаточно объяснения. А мне – нет.

Мне эти знаки говорят о долгой дороге. О Корее, которую мы потеряли еще до рождения. О Советском Союзе, который обещал заменить всем прошлое. О базарах, где корейские женщины продавали салаты и спасали семьи. О детях, которые хотели стать кем-то другим и не понимали, что уже несут на себе труд своих матерей. О языке, который я выучил поздно, но который помог мне понять собственное детство.

Я вспоминаю старого преподавателя в Сеуле. Он, наверное, давно забыл своих иностранных студентов. Может быть, его уже нет. Но однажды он рассказал историю о Хан Сок Поне, а я услышал в ней свою мать. Так передается память. Не прямо, не по учебнику. Она идет странными путями: через аудиторию, чужую легенду, погашенный светильник, нож, режущий рисовый хлебец, морковь и красные гранитные плиты на кладбище.

Мать Хан Сок Пона осталась безымянной. У моей мамы есть имя – ее звали Хегай Ольга. Но сколько таких женщин прожили жизнь так, что официальная история прошла мимо них? Мама не знала мудрёных слов, не выполняла с нами домашние задания, не читала на ночь книги. Но она совершила невероятное. Она перенесла культуру через труд, дисциплину, еду, семейную обязанность и любовь. Она не объясняла нам, что значит быть корейцами. Она просто готовила так, как готовили все наши. Работала так, как работали наши. Терпела так, как терпели наши. И требовала, чтобы мы учились, потому что образование было единственной дорогой, на которой тележка могла превратиться в книгу. В этом была ее вера. Не церковная, не идеологическая, не книжная. Вера в то, что ребенок должен жить лучше матери.

Когда я читаю лекции, иногда ловлю себя на том, что повторяю ее интонацию. Не слова – интонацию. Твердую, спокойную, не допускающую пустого спора. И когда я вижу студента, который слишком рано решил, что ему больше нечему учиться, мне хочется погасить светильник. Мы все нуждаемся в такой темноте. В темноте, где видно, ровно ли мы режем свой хлеб.

Прошли годы. Кладбище на Рыскулова изменилось. Появились новые могилы, новые ограды, новые имена. Где-то треснул бетон, где-то выцвели фотографии, где-то мрамор сохранил блеск. А люди также приходят, плачут, поправляют цветы, оставляют конфеты, читают молитвы, молчат.

Я прихожу к двум памятникам-иероглифам. Иногда дождь делает гранит темнее и кажется, будто знаки только что написаны тушью. Я провожу рукой по холодной поверхности. Камень не отвечает. Но он и не должен отвечать. Он держит форму, и этого достаточно. Я думаю об отце, который не стал дедом. О маме, которая стала бабушкой, пережила великую страну, бедность, базары, болезни, девяностые годы, а потом, когда наконец могла пожить спокойно, прожила слишком мало.

Я думаю о том, что мы всегда опаздываем с благодарностью. Даже если говорим спасибо, все равно опаздываем. Потому что настоящее спасибо нужно было говорить тогда – утром, когда она резала овощи; вечером, когда считала деньги; на базаре, когда стояла на холоде; дома, когда ее пальцы были порезаны; у двери, когда она сказала: «Не уходи».

Но, может быть, благодарность не исчезает из-за опоздания. Может быть, она просто меняет форму. Становится рассказом. Становится памятником. Становится лекцией. Становится тем, как мы относимся к своим детям. Становится тем, что мы наконец перестаем стыдиться тележки.

Иногда вспоминаю дорогу на Никольский базар. Пустые улицы, тяжелую тележку, запах салатов, свое юношеское смущение. И мне кажется, что та дорога и эта – одна и та же. Тогда я вез мамины салаты к рынку. Теперь несу ее память обратно в жизнь. Тогда я думал, что ухожу от бедности. Теперь понимаю, что шел из любви. Мы все идем из любви, только не сразу это узнаем.

Ночью в моей памяти снова гаснет светильник. В темноте сидит мать Хан Сок Пона и режет тток. Рядом моя мать режет овощи. Их ножи движутся ровно. Они не разговаривают. Им не нужно знакомиться. Они итак знают друг друга. Одна – бедная корейская женщина из старого Кэсона. Другая – кореянка из советской эпохи и постсоветского лихолетья. Между ними века, но в темноте времени нет.

Когда свет снова зажигается, видно: хлебцы нарезаны ровно, салаты готовы, дети выросли, жизнь продолжилась. Только сыновние строки все еще неровные. В них слишком много раскаяния, поздней нежности и того, что не было сказано вовремя. Но, может быть, мать простила бы и это. Матери часто прощают то, чего дети не умеют простить себе.

Я стою у двух памятников и думаю: мама ушла тихо, но она осталась в наших голосах, в наших лицах, в привычках, в упрямстве, в стремлении учиться, работать и держаться. Мама ушла через четырнадцать лет после отца. Но когда я смотрю на их памятники, мне кажется, что они оба просто стоят у дороги и ждут. Не зовут, не торопят, не упрекают. Отец молчит, как молчат мужчины, которым уже не нужно ничего доказывать. Мать смотрит так, будто я опять собираюсь уйти слишком рано.

…Над кладбищем шумит ветер. Он шевелит сухую траву, трогает искусственные цветы, несет с дороги шум машин. Жизнь рядом продолжается грубо и спокойно. Кто-то спешит, кто-то смеется, кто-то ругается по телефону, кто-то покупает хлеб, кто-то везет на базар товар, кто-то учит иностранные слова, кто-то сейчас говорит матери: «Скоро вернусь», не зная, что эти слова могут остаться с ним навсегда.
Я стою и думаю, что матери не умирают. Они просто однажды гаснут, как светильники. А потом оказывается, что именно в этой темноте мы впервые начинаем видеть.

Герман КИМ,
профессор, Алматы