Киборги, которые плачут: Феномен K-pop

За объяснениями, почему весь мир сходит с ума по K-pop, мы обратились к социальному философу Азату Капенову

Массовая культура Южной Кореи весьма популярна в современном мире. Одна из причин популярности может скрываться в удачном синтезе трансцендентного и материального.

Если мы посмотрим на K-pop-звезд, то они отражают этот синтез. С одной стороны, их образы трансцендируют их в глазах аудитории – они яркие, загадочные, вездесущие и т.д. С другой стороны, их образы насыщены и даже перенасыщены «человеческим, слишком человеческим» Фридриха Ницше. Вокруг K-pop-звезд выстраиваются нарративы, подчеркивающие их человеческую сущность – их показывают плачущими, играющими, ссорящимися. Из такого синтеза и вытекает стратегия по конструированию идола массовой культуры – одновременное трансцендирование субъекта и низвержение его в «человеческое, слишком человеческое».

Здесь можно вспомнить мифы различных культур, где боги – это величественные и вместе с тем профанные существа, которые ведут себя даже хуже самого простого обывателя. Именно этот синтез, обеспечивающий структурную устойчивость идола, мы находим в архетипических образах.
Возьмем пантеоны, которые служат своего рода прототипами массовой культуры. Греческие боги – ярчайший тому пример.

Зевс, являющийся носителем абсолютной власти и космического порядка, регулярно опускается до обмана, интриг и безудержной похоти. Гера, покровительница брака, одержима низменной местью. В германо-скандинавской мифологии Один, бог мудрости и власти, носит лохмотья и бродит среди смертных, постоянно балансируя на грани между величием и безумием, а его собратья, например, Локи – чистейшее воплощение амбивалентности.

Подобные мифы намеренно создают противоречивое божество, которое, будучи трансцендентным по статусу, является профанным по поведению, что позволяет человеку не просто благоговеть, но и эмоционально вовлекаться, узнавая в этих космических драмах свое «человеческое, слишком человеческое» отражение.

Этот синтез в какой-то степени обходит закон тождества, потому что соединяет различные и даже противоречащие друг другу логики. Высокое является нам в синтезе с обыденным и даже низким.
Закон тождества – это первый и самый фундаментальный закон формальной логики, впервые четко сформулированный Аристотелем, и его суть выражается формулой: A есть A или A = A. Он утверждает, что любая мысль, понятие или суждение в процессе рассуждения должно быть тождественно самой (самому) себе, требуя тем самым абсолютной определенности и постоянства смысла.

В нашем же случае очарование К-рop-звезд в большей степени держится на диалектическом принципе единства и борьбы противоположностей. Здесь сочетается и стремление к идеальному, и желание признавать свое право быть обыкновенным человеком. Ведь если Закон тождества (A=A) – это аксиома мышления, требующая статики и определенности, то диалектика, чьи истоки восходят еще к досократику Гераклиту и его вечному становлению, постулирует, что реальность есть движение и противоречие.

Главным же теоретиком, развившим эту идею, стал немецкий философ Георг Вильгельм Фридрих Гегель. Он показал, что идеал/трансцендентное не может существовать само по себе. Оно способно обрести подлинное, конкретное содержание лишь через отрицание и различие (профанное).
Диалектика, таким образом, описывает неразрывный процесс: тезис (идеал) порождает антитезис (противоположность), и этот конфликт разрешается в синтезе.

Именно поэтому образ идола, совмещающий божественную безупречность и человеческую уязвимость, является важным маркетинговым ходом, вызывающим интерес и симпатию аудитории. Аудитория К-рop-звезд тоскует по всем метафизическим идеалам (Единое, Абсолют, Субстанция) и стремится к чему-то, что может хотя бы профанно, но трансцендировать себя (выйти за пределы собственного «я»). В постиндустриальном мире, где религиозные идеи зачастую остаются для тех, кто не смог встроиться в капиталистическую гонку за призраками материи, феномен массовой культуры Южной Кореи является именно этим суррогатом, который удовлетворяет тоску по трансцендентному.

K-pop становится понятным как ностальгия по великой метафизике. Аудитория ищет суррогатное воплощение тех трансцендентных категорий, которые были утрачены в десакрализованном мире.
Мы видим отголоски «Единого» Плотина в ощущении уникальной, почти первопричинной сущности идола, его непостижимой, надмирной красоты.

Здесь же проявляются безупречные образы «Эйдосы» Платона – вечные и неизменные Идеи Красоты и Совершенства, которые зритель, будучи не в силах постичь в чувственном мире, получает в готовом, визуально идеальном виде.

Медийная же вездесущность идолов, их непрерывное присутствие в информационных потоках имитирует, например, «Субстанцию» Спинозы – всеобъемлющую, самодостаточную реальность, которая дарит фанату ощущение причастности к чему-то полному, завершенному, поистине глобальному, тем самым утоляя метафизический голод (фаната), при этом не требуя от него аскезы или сложных философских спекуляций.

Но важно отметить, что феномен массовой культуры Южной Кореи не противоборствует профанному постиндустриальному бытию. Этот феномен и сам является таким же продуктом постиндустриальных «радостей», как кредиты, различные услуги, социальные сети и т.д.

В этом и кроется сильная сторона массовой культуры Южной Кореи: внешне она вооружается суррогатами трансцендентного, но внутренне полностью состоит из логики капиталистического производства. Между двумя этими крайностями – крепкая конструкция, не позволяющая образам распадаться от внутреннего противоречия. Эта конструкция – вышеупомянутое «человеческое, слишком человеческое».

Как продать и бога, и капиталистического киборга, который делает шоу? Надо между богом и киборгом проложить линию человека.
Человеческое в феномене K-pop – это киберницшеанский канат между позабытым богом (богами) и киборгом, идущим из «светлого будущего» Ника Ланда навстречу к нам. В этом свете «человеческое, слишком человеческое» перестает быть просто утешением для фаната. Оно становится критическим звеном в производственной цепочке капитала.

Ницшеанское требование сверхчеловека, преодолевающего людскую слабость, здесь работает парадоксально. Сверхчеловек в K-pop вынужден регулярно демонстрировать слабости, чтобы за этими слабостями скрывалась контрабанда капиталистических желаний в сознание фанатов.

Капитал как система, описанная Делезом и Гваттари в «Анти-Эдипе», требует постоянного кодирования желаний, и это «человеческое» служит идеальным механизмом для персонализации и эмоциональной привязки.

Если взглянуть через призму Ника Лэнда, то идол – это капиталистический киборг, чья душа (нарратив о борьбе и слабости) является лишь интерфейсом для максимально эффективного производства прибыли и данных. К-pop-звезды – эти боги-киборги, как бы существуют над миром. Они везде и всюду. Они выкрикивают со сцен лозунги. Они двигаются синхронно. Они и девочки, и мальчики одновременно. Они – андрогины. Они никогда не постареют и, кажется, что никогда не умрут.

Но человек хочет не только бога вечного, но и бога смертного. И поэтому эти боги-киборги, эти андрогины ругаются друг с другом в своих социальных сетях и блогах. Они смотрят комедии, пока на них смотрят миллионы. Они что-то едят, используют косметику, спорят о вещах и занимаются всякой человеческой ерундой. Так они воплощаются для фанатов в кровь и плоть человеческую.

Именно так капитал, уничтожая все сакральное, дает обществу суррогаты сакрального в виде людей-машин, которые, как на конвейере, производят бесконечное зрелище.

«Он говорит, что никогда не спит. Он говорит, что никогда не умрет. Он кланяется скрипачам, плавно отступает, откидывает назад голову и разражается глубоким горловым смехом, он всеобщий любимец, этот судья. Он машет шляпой, и луноподобный купол его черепа бледным пятном проплывает под лампами, он быстро поворачивается, и вот одна из скрипок уже у него в руках, он делает пируэт, он делает па, два па, он танцует и играет. Ноги его легки и проворны. Он никогда не спит. Он говорит, что никогда не умрет. Он танцует и на свету, и в тени, и все его любят. Он никогда не спит, этот судья. Он танцует и танцует. И говорит, что никогда не умрет».

Кормак Маккарти. Кровавый меридиан, или Закатный багрянец на западе.