История одной фотографии

В 1910 году Япония оккупировала Корею. Соглашение о протекторате Кореи уже не устраивало японцев – давнишних врагов корейцев. Тот период корейской истории преисполнен трагизма и боли. Японцы запретили корейское высшее образование, и теперь каждое утро занятия во всех школах начинались с пения гимна Великому императору Японии, который дети исполняли, повернувшись лицом в сторону Токио. Каждый день японцы кого-то жестоко и показательно, в назидание всем остальным, казнили за одно и то же – неуважение императора Японии. Встречая на улице японских солдат, корейцы от мала до велика должны были кланяться в пояс и не разгибаться, пока те не пройдут. Если кто-то, по мнению солдат, кланялся слишком поздно или недостаточно низко, то получал сто палок. Японскому солдату разрешалось безнаказанно убить любого корейца или кореянку, ребенка или старика по любой причине и без. Мой прадед Лю Вон Дю сразу вступил в Сопротивление, зря отговаривали его мать и жена.

По стране начались ужасающие репрессии в отношении сопротивленцев и их семей. Если в деревне оказывался хоть один партизан, то ответственность за это распространялась на всю деревню. Односельчане, опасаясь этой коллективной ответственности, сообщили японским властям о Вондю. В дом Вондю заявились однажды японские солдаты, перевернули все вверх дном, требовали выдать преступника. Жена Вондю – Ким Хансен была на восьмом месяце своей второй беременности. Живот был большой, она носила близнецов. Солдаты заставили ее держать большую чашу с рисом и не разрешали опускать, дочка плакала, старики плакали и клялись, что не знают, где их сын. Ужас продолжался несколько часов. Ничего не добившись, японцы наконец ушли, прихватив из хлева весь скот. В ту ночь Хансен родила двух мертвых детей. А на утро японцы вернулись и подожгли все дома в деревне. Не помогла односельчанам показательная лояльность японским властям. Жители деревни потребовали, чтобы вся семья Лю убралась из этого места. Родители Вондю, младший брат Ёндю, сестра Пуне, дойдя до Китая, остались в Хунчунском районе, деревне Гымнадычен, а Вондю с женой и дочерью ушли дальше – в Русское Приморье.

Позже вся семья примерно воссоединилась. Маму прадеда – мою прапрабабушку, не смирившуюся с японцами, покинувшую родину вместе со своим семейством, за уход из Кореи ожидала смертная казнь на месте. Я не представляю, что было у этих несгибаемых людей на душе – они знали, что уходят навсегда, что путь назад закрыт и вряд ли будет открыт когда-нибудь.

На новом месте моя несгибаемая прапрабабушка, засучив рукава, подоткнув подол, содержала свой дом – соломенную фанзу в корейской деревне в Ольгинском районе, в идеальной чистоте. Каждое утро она выносила спальные циновки и подушки, набитые шелухой высушенных злаков под солнечную дезинфекцию и проветривание, мыла пол перед каждым приемом пищи, стирала, отбивала палкой белье на речке до белейшей белоснежности. «Мы можем быть нищими, но не грязными», – ее слова.

От перемены ли климата, от упрямого ли желания кинуть вызов этой тяжелой судьбе, но моя несгибаемая прапрабабушка-феникс Лян из клана Нам Вон в 50 лет в месте, которое стало им второй родиной, родила своего четвертого ребенка – сына Лю Дондю (Юрия). Шел 1915 год. Сказать, что мой прадед Лю Вондю был человеком с неспокойной душой – ничего не сказать. Оглядываясь на все услышанное о нем в детстве и переосмысливая, вся его жизнь кажется мне мятежом: начиная с его талантливого и изобретательного саботажа гигиены в детстве, заканчивая опасной для всей семьи борьбой против японцев.

В молодом советском государстве началась Гражданская война. Лю Вондю без раздумий отправляет своих родителей с детьми снова в Китай, а сам находит свой новый мятеж – партизанское движение в русском Приморье. Уж не знаю, каким он был воякой, но с войны вернулся без ранений и контузий. Началась мирная жизнь. Имеющему еще корей-ское образование Лю Вондю, уполномоченный по корейским делам в Ольгинском районе Ли-пити предлагает место учителя в корейской школе в 1924 году в селе Янмедон. Его назначают директором школы, учителем ботаники и членом сельского совета. Возвращаются из Китая родители с подросшими детьми. Казалось бы, жизнь налаживается…

Прадеду, как члену сельского совета и директору школы, выделили дом в деревне. После Нового года Лю Вондю и еще пятеро односельчан, очевидно, как имеющие боевой опыт, получают направление от Приморского Губком РКП(б) на учебу в Объединенную интернациональную военную школу Ленинграда. Даже сейчас при развитом транспортном сообщении это расстояние в 9725 км – огромно.

16 мая 1925 года Лю Вондю, Лю Генчун, Ким Квантхак, Кан Догван, У Бохен, У Зенфун, Тян Динхван прибыли в Ленинград и были зачислены в карантинную роту военной школы. Документы о зачислении Лю Вондю 16 мая в карантинную роту, а потом 8 октября 1925 года в 3-ю роту корейской секции курсантом Объединенной интернациональной Военной школы командного состава я нашла в прошлом году в военном госархиве. Это было открытие открытий! Пройдя через череду разочарований и страхов (а вдруг не найду?), усталости (от целлюлозной пыли из документов столетней давности я навсегда заработала архивный кашель) увидеть в самом послед-нем приемном документе 76-ю в списке фамилию курсанта Лю Вондю – было ни с чем несравнимым счастьем. Не справившись с эмоциями, я вскочила со стула, зачем-то подняла руки вверх, закричала на весь архив: «Я тебя нашла!» Затем я села на стул, закрыла лицо и заплакала. Я плакала от облегчения – до этого момента вся история о прадедушке была лишь легендой; от счастья, что все усилия оказа-лись ненапрасными; от горечи, что сына и дочери прадеда уже нет в живых и я не могу сказать им, что все правда – и учеба прадеда в военной школе, и его образование до поступления в ОИВШ, и его учительство; а главное, мы теперь знаем, где лежат наши корейские корни: Корея, провинция Хамген-Букто, уезд Кенхын, деревня Хаеппхен-ни. 함경북도 (咸鏡北道), 경흥 읍, 하 여평리. Сидевшие в архиве люди подходили ко мне, улыбались и жали руки: «Новичок?» Это было очень приятно. Потом была найдена маленькая запись об отпуске Лю Вондю – так мы узнали место проживания нашей семьи в Приморье: Приморская губерния, Владивостокский уезд, Ольгинская волость, деревня Янментан.

Когда соприкасаешься с чем-то священным, происходят невероятные вещи. Люди вокруг меня, события, моменты – все стало каким-то обозначенным, особенным. Стали потихоньку находиться потомки сокурсников прадеда. Без помощи друзей и специалистов это было бы невозможно, и это счастье, когда таких людей встречаешь на своем жизненном пути. Нас пока мало, пока всего от четверых курсантов: Ку Черсек, Лю Вондю, Ким Гвантак, Кан Догван, но зато мы все очень ценим и храним в себе это самосознание, переданное нам этими людьми. У внучки Кан Догвана сохранилось фото деда – единственное, что от него осталось. На нем пять красивых молодых корейцев в курсантской форме. Показываю фотографию своей маме:

– А кто этот слева стоит? Наш что ли? Лю Вондю?! Ой, похож.
– Мама, я понимаю, в какой-то момент хочется присвоить себе всех корейцев из того времени.
– Да похож же, говорю тебе!

Прошу внуков Кан Догвана взглянуть на оборот этой старинной фотографии, вдруг там есть надписи... Там есть надписи... на старом корейском языке ханмун, которым уже давно никто не пользуется, и рядом нет людей, которые могут прочесть это... Лихорадочные звонки и письма... Помогите, кто знает ханмун. Помню, я даже ночью не могла уснуть, пока ждала ответов от трех разных людей. Оказалось – это имена людей, написанные на ханмуне, которые переводить надо и фонетически, и по смыслу, такова особенность старинного корейского языка. Лю Вондю, Ким Гвантак, Лю Генчун, Кан Догван, Пак Чхоль Чжон. Мы не просто получили фото прадеда – вся наша семья наконец-то увидела, как пишется храмовое имя прадеда на старом корейском языке – 柳原周, смысл которого мы все считали утраченным навсегда.

Светлана ХАСАНОВА, Москва