Идентичность – это что-то подвижное. Ты это добавляешь, и это тоже становится частью тебя

Юлия Тен – историк, исследователь корё сарам. Уже четыре года она живёт в США, где проходит докторантуру в Georgetown University в Вашингтоне. Её научная работа посвящена корё сарам. Приехав в Алматы, Юлия стала работать с архивами, не меньше времени она проводит в библиотеке редакции «Коре ильбо». Зачем ей это нужно и что она находит в книгах – мы узнали в интервью.

– Я фокусируюсь на позднесоветском периоде, потому что он недостаточно освещён. Пытаюсь искать мемуары, воспоминания, какие-то личные документы, чтобы попытаться восстановить субъективную историю корейцев. В научной литературе этого тоже не хватает.

– Придя в нашу библиотеку, что-то удалось найти?
– У меня глаза разбегаются, потому что у вас очень богатая библиотека. Очень много корейцев писали стихи, повести, романы. Я собираю художественные произведения, потому что работаю именно с текстами. Мне интересны долгие монологи корейцев, рефлексия о своей истории, своей жизни здесь.

– То есть из художественной прозы вы вычленяете важное как для историка?
– Я ищу ёмкие метафоры, глубокие образы, которые могли бы помочь людям, в том числе и вне диаспоры, как-то понять наш опыт, опыт наших предков. Многие в Казахстане знают про депортацию 1937 года, но личные истории, к сожалению, не настолько известны. А мне кажется это наиболее важным. Тогда можно как-то ассоциировать себя с этими историями и понимать, что это какой-то общий опыт.

– Юля, этот интерес появился не сразу?
– Да.

– А почему, как вы думаете?
– У меня это происходило постепенно, потому что в нашей семье корейская идентичность проявлялась только в еде. И папа, и я, мы очень любим острую еду. Как папа говорит: «Если еда не острая, то это не еда». (Смеёмся). С дедушкой, его звали Тен Ен Чир, я успела записать разговор. Эмоционально ему было немножко тяжело вспоминать. Потом к нему на юбилей приехал Тен Сан Дин (Журналист. В 1961-1992 гг. работал в газете «Ленин кичи» («Коре ильбо»). Он так живо рассказывал истории нашей семьи, которых я совсем не знала. Стала читать его интервью, к счастью, их много. Через эту историю стала углубляться и в нашу жизнь здесь, в Казахстане. Как корейцы адаптировались? Как так получилось, что репрессированная диаспора стала настолько интегрированной, настолько идеально советской? Мне стало интересно, как всё это происходило. Мой дед Тен Ен Чир был убеждённым сталинистом. Он как будто пытался доказать, что он не предатель, он лоялен. Видимо, из-за того, что был какой-то болезненный опыт – ты пытаешься достичь большего, выделиться. Насколько я могу понять, это тоже какое-то влияние травмы.

– Интересно, такая глубокая интеграция сейчас в новом поколении, она возможна или... Хотя нет, у предков были совершенно другие обстоятельства.
– Мы, рожденные здесь, в Казахстане, совершенно по-другому смотрим на свою страну, на всё, что нас окружает. Но встаёт вопрос о гражданской позиции и презентации корейского этноса уже как граждан Казахстана.

– Это постоянно озвучивается на государственном уровне. А вы, Юля, сами, кем ощущаете себя?
– В первую очередь я казахстанка. Я понимаю, что есть официальный нарратив, но это немного отличается от того, что я чувствую. Потому что для меня это несколько слоев, которые, как в дереве, нарастают друг на друга. У меня есть русский язык, русская культура, есть казахстанское образование, казахский язык. Я не знаю его насколько хорошо, но всё равно воспринимаю, как свой. Когда лечу из Вашингтона через Турцию, нахожу наш гейт и слышу казахскую речь, чувствую – вот я почти дома. Потому что с русским языком такой ассоциации нет. Мне кажется, казахстанец, казахстанка – это то слово, которое как раз хорошо и органично всё объединяет. И корейскость тоже добавляется в это понятие. В подростковом возрасте у меня было что-то вроде сопротивления, как будто нужно было выбрать – кто я, русская, украинка, потому что бабушки с двух сторон – украинки, или я кореянка...
Поняла, что не нужно выбирать, потому что все эти части делают меня такой, какая я есть. Думаю, многие граждане Казахстана сталкиваются с кризисом идентичности, потому что у нас очень многонациональная страна.

– Мне понравилось, что не нужно выбирать.
– Да. Должно быть какое-то принятие сложностей.

– Вы пришли к этому сейчас. У меня произошло ближе к сорока. А что же может подвигнуть молодых людей, которые, как и вы, вначале абсолютно не были связаны с корейским, начать этим интересоваться?
– С одной стороны, у меня есть ощущение какого-то возвращения к корням. Есть узнавание культурной традиции, но в то же время я понимаю, что это что-то из вне. Это – новое. Потому что изучаю корейскую диаспору, корейскую историю, Дальний Восток, Корейский полуостров. Это расширяет видение того, кто ты, что ты не только к этому месту привязан, а ты – часть большого мира. Твои предки не жили здесь, они жили в разных местах, и ты можешь всё это собрать, пережить, почувствовать. Есть ощущение, что границы иллюзорны, и чем больше ты знаешь, в том числе и про настоящее, тем больше ты расширяешь это пространство. Ты не заперт в одной культуре, в одной стране. Ты можешь поехать в Южную Корею и тоже что-то взять для себя и соединить со своей идентичностью. Идентичность – это же что-то подвижное. Ты что-то добавляешь, и это тоже становится частью тебя. Моя диссертация важна для меня как для исследователя, но я думаю, это поменяет меня и как личность.

– Почему выбор пал на университет в Вашингтоне?
– В докторантуре обычно выбирают научного руководителя, а не университет. Мой научный руководитель Майкл Дэвид Фокс, профессор советской истории. Я училась в Будапеште несколько лет назад в магистратуре по философии, и он приехал к нам с публичной лекцией. Он соединяет историческую теорию с историей, основанной на архивах. И во мне это откликнулось. Он тоже занимается отчасти субъективной историей, ему интересны именно воспоминания участников. И вообще мне кажется, это одна из главных тем у нас в Soviet Studies – изучение, как конкретный человек, будь то госслужащий или кто-либо, видел исторический период. Мы не смотрим только со стороны государства, как оно воспринимало тех же корейцев – как единую массу людей. Нет. Это же все индивидуумы, у всех был разный опыт и разное восприятие.

– У Харуки Мураками есть книга «Земля обетованная». Он брал интервью у молодых японцев, участников теракта с ядовитым газом. Он приходил в тюрьму и брал длинные интервью. Ты видишь обычных людей, обычную человеческую жизнь.
– Да, мне кажется, важно разграничивать. Понимание – это не обязательно оправдание человека. Просто ты пытаешься понять, кто он, через что он проходил. Он сделал то, что со стороны объективно может быть ужасным. Но всё равно понимание важно, это сохраняет гуманность. Тогда ты видишь в нем не врага, а просто человека.

– Юлия, вам на годик столик делали?
– Нет. Вот настолько мы вообще не кореизированы. Но помню смешную сценку на юбилее дедушки: вокруг бабушки, она украинка, сидят кореянки, и она им объясняет, как готовить корейские салаты. Причём так громко! А они внимательно слушают – очень было смешно.

– А бабушка с дедушкой где познакомились?
– В Павлодаре. Бабушке было лет 18. Она рассказывала: «Мы только начали встречаться. Лежу я на кровати с температурой, а дедушка сидит рядом, книгу читает». Вот такое у них было свидание. Бабушка очень витальная такая, экстравертная, а дедушка спокойный, интеллигент, всё время с книжкой. Бабушка до последнего ему рис готовила. Он все ел только с рисом. Они всю свою жизнь очень дружно прожили.

Владимир ХАН