Дневник освобождения моего отца

Роман Чон Чиа «Дневник освобождения моего отца» увидел свет в 2022 году. Это автофикшн-проза: описанные в тексте события представляют собой несколько беллетризованное описание жизни писательницы – точно не чистый вымысел, но и автобиографией не назовёшь. Сюжет довольно простой.

Пожилая рассказчица Ари хоронит отца, убеждённого коммуниста, который в юности был участником партизанского движения. От момента его смерти до самого погребения проходит три дня, но сама тема предполагает большое количество прыжков назад во времени – герои вспоминают погибшего родственника, друга, соседа, боевого товарища.

Для Чон Чиа сюжет не новый – до этого прошлое своей семьи она уже описывала в трёхтомнике «Дочь партизана» (빨치산의 딸). Тот роман вышел в 1990 году, однако его публикация была расценена как подрывная деятельность – издатель получил тюремный срок, а сама писательница несколько лет провела в бегах. Спустя более тридцати лет она переосмыслила своей опыт и вернулась к теме.

В центре «Дневника освобождения» приверженность левым идеям и то, есть ли в этом вообще смысл. Каково было жить дочери семьи «красных» в современной Южной Корее? Несладко, и мы в подробностях узнаём, насколько. Родители (в основном как раз отец) казались Ари нерациональными, неудобными, не вписывающимися в окружающую реальность. Вот отец приглашает в дом попрошайку, ведь это человек из народа, а таким людям нужно держаться сообща – в результате попрошайка бесследно пропадает вместе с семейным запасом чеснока, оставив взамен блох. Но это не самое неприятное. Из-за партизанского прошлого родителей не только для рассказчицы, но и для не самых близких родственников были закрыты в капиталистической стране многие двери.

Впрочем, тем, что отец – коммунист, Ари объясняет примерно всё. Вот такой он был упёртый, говорит она. И жил, постоянно сталкиваясь с очевидными преградами, и умер так же – буквально расшибив голову о непреодолимое препятствие в виде телеграфного столба. И его жизнь, и смерть она изначально воспринимает с одинаковой иронией.

Текст довольно сильно напоминает творчество писателей-экзистенциалистов. Переводчица романа Людмила Михэеску отмечает в своём блоге это сходство, которое проявляется и на уровне языка – в начале романа нам ровно так же бесстрастно говорят о смерти, как это происходит в «Постороннем» Альбера Камю. Но можно провести и больше параллелей – например, по ходу повествования начинаешь подозревать в тексте и влияние рассуждений Сартра о свободе и подлинности бытия или Кьеркегора о вере. В чём оно проявляется? В начале Ари много рассуждает о своих тяготах, обвиняя отца чуть ли не во всём, что в её жизни пошло не так. Однако затем перед ней и читателем в итоге встаёт уже другой вопрос: не каково быть дочерью коммуниста, а каково сохранять свои убеждения в стране, где коммунизм проиграл. Оставим здесь в стороне рассуждения о том, насколько реально отец рассказчицы был политически грамотен – так или иначе постоянный, ежедневный выбор в пользу своих убеждений к концу романа превращает его жизнь в весьма трагическую историю. Спустя десятилетия после раскола Кореи, пережив период антикоммунизма на Юге, став свидетелем краха соцлагеря, он всё же упорно стремился жить так, как дóлжно.

Вывод при этом у «коммунистической» линии романа не самый предсказуемый. На протяжении всего произведения Ари всё лучше и лучше понимает взгляды отца. Убеждённость в том, что необходимо быть с людьми, быть на их стороне изначально воспринималось ей как нечто наивное, но в результате сарказм и скептицизм уходят и рассказчица воочию видит сообщество взаимосвязанных людей, в центре которого стоял при жизни её отец. «Коммунистический народ» в каком-то смысле оказывается весьма реален, а левые идеи, пусть текст не выражает открытой солидарности с ними, всё же обретают некоторую привлекательность. В этом смысле «Дневник освобождения» похож на фильм «Гуд бай, Ленин!» Вольфганга Беккера: там на фоне падения берлинской стены и объединения Германии главный герой, такой же, как и Ари, скептик, в результате начинает сопереживать своей матери, убеждённой социалистки. Конечно, в романе Чон Чиа нет и не может быть такой же ярко выраженной симпатии – всё-таки опыт южнокорейских левых слишком уж другой. Сравнение, тем не менее, напрашивается.

Парадоксальным образом, хотя теме коммунистического прошлого уделено огромное внимание в тексте, ключевая мысль романа, пожалуй, в том, что за политическим ярлыком слишком уж легко не разглядеть человека. Для Ари отец был прежде всего бывшим красным партизаном, в то время как его личные черты за этим катастрофически терялись. Только после его смерти из чужих воспоминаний ей наконец удалось разглядеть что-то более тёплое и живое там, где раньше был безликий идеологический штамп. Это трогательный, но без приторности сюжет с множеством художественных достоинств.

Однако, думаю, как для южнокорейцев, так и для жителей постсоветского пространства с нашим неоднозначным отношением к социализму и его наследию политический мотив здесь с учётом истории страны будет выдаваться на первый план.

Анна ПОЛЕНОВА,
преподаватель ГАУГН,
МГИМО, ВШЭ, Москва