Чужой среди своих

До сеульской Олимпиады Южная Корея оставалась для советского человека не столько страной, сколько географическим названием. Она находилась где-то за Поднебесной и за неподъёмным стальным занавесом, чтобы никто случайно не увидел лишнего и не начал задавать неудобные вопросы. Однако за год до Олимпиады занавес вдруг заскрипел. Не открылся, но чуть приподнялся, чтобы в образовавшуюся щель мог просунуться любопытный нос исследователя.

Часть первая

Корееведом я ещё не стал, но уже защитил дипломную работу о Южной Корее. Видимо, поэтому ко мне «сверху» пришло предложение составить брошюру о Корее – terra incognita, с намеком в придачу, что если Москва примет рукопись к печати, появится возможность попасть в состав делегации на Олимпиаду 1988. Рукопись утвердили, брошюру отпечатали с грифом «Для служебного пользования», делегация улетела в Сеул. Брошюра тоже. А я остался дома.

Но в Корею я попал, правда позже и уже не как турист или член делегации, а как великовозрастный студент, которому дали грант на изучение «забытого» родного языка. Ступив на корейскую землю, почти сразу почувствовал себя чужим. Чувство было странное и слегка обидное: вроде бы прилетел не в Африку, а к «своим» – на родину предков. В Германии, которую я изучал в университете шесть лет, все было, как ясный день. Язык стал почти родным, страну – ГДР, объездил вдоль и поперёк, везде имел знакомых, при этом спокойно относился к тому, что все меня воспринимали иностранцем. В Корее всё оказалось иначе. Внешне я как будто проходил первый тур отбора: корейская фамилия, желтая кожа, черные волосы, раскосые глаза. Но внутри сидел тот самый человек, которого диссидент Александр Зиновьев называл homo sovieticus – советский человек с университетским дипломом, очередями за хлебом и спичками в памяти, алюминиевой ложкой в культурном багаже, привычкой объяснять мир через истмат и понимать, при необходимости, через русский мат.

Американизированных корейцев называют «бананами»: жёлтыми снаружи и белыми внутри. Я же относился к иной, более сложной фруктово-идеологической категории. Если бы мне пришлось определить свой внутренний цвет, я, пожалуй, красный. Нас, советских корейцев, хангуки называли «пальгяин» – красные коммуняки, пришельцы с Севера, где, по их представлениям, все носят тулупы и шапки.

Именно шапка стала моим первым провалом в попытке выглядеть своим – таким же корейцем, как все хангуки. На следующий день после прилета в Сеул я гордо вышагивал по оживленной Студенческой улице – Дэхакно, и вдруг почувствовал, что на меня смотрят. Не просто окидывают взглядом, как любого прохожего, а рассматривают: одни с подозрением, другие – с любопытством, третьи – с улыбкой человека, которому подарили маленькую бесплатную комедию. Я внутренне кипел: что во мне не так? Такой же, как все! Почти такой же. Почти – это, как выяснилось, была моя мохнатая кроличья шапка, которая на фоне сеульского марта ярко полыхала, как пионерский костер в ночи. В уличной толчее, где люди, как муравьи, спешили по делам, не оглядываясь по сторонам, только один человек в меховой ушанке привлекал внимание. Это был я – ходячий привет из советской зимы. После того как шапка метким броском оказалась в урне и я пошел с непокрытой головой, интерес ко мне исчез мгновенно. Сеул облегчённо выдохнул. Я тоже.

Вторым тестом на «свой – чужой» стали чоккарак – палочки для еды. До Кореи я никогда ими не пользовался. В Сеуле в ту бытность вилки даже в дорогих ресторанах не лежали на столах, а появлялись только по требованию, словно секретное оружие, выдаваемое в чрезвычайной ситуации. Корейские палочки – металлические, плоские и скользкие – будто созданы не для еды, а для проверки этнической благонадёжности. Я брал их в руки – они выскальзывали. Пытался ухватить кусочек еды – они разъезжались в стороны. Иногда я держал их обратными концами, и мне казалось, что палочки переглядываются между собой: «Ну вот, опять попался чужак, хотя внешне вроде наш». За столом я производил шум, достойный небольшого землетрясения. Палочки звякали, падая на стол или пол, латунные и фаянсовые чашки отвечали им сочувственным звоном. Мне казалось, что весь ресторан замирает и смотрит на меня. На самом деле смотрели только сидевшие за моим столом, но в тот момент они казались международным трибуналом по делам моей палочной несостоятельности.

В общежитии я приступил к тренировкам. Палочками, добытыми в столовой, перекладывал всё, что попадалось под руку: сначала крупные предметы, потом мелкие, потом рисовые зёрна из блюдца в блюдце. Я занимался с таким усердием, будто готовился не к поеданию пищи, а к защите докторской диссертации по механике палочных манипуляций. Через неделю пища стала попадать в рот чаще, чем падать на пол. А через месяц у видевших мое виртуозное обращение с ними вряд ли возникало сомнение в моей этнической принадлежности.

В целом поедание пищи всегда становилось проверкой на «свой и чужой», ибо за столом проявлялись культурные различия. Сначала меня поражало, почему все и всегда спрашивали: «Сикса хяссэё?» – Вы уже поели? – как будто я сбежал с голодного края. Оказалось, что этот вопрос эквивалент приветствия, так что можно смело использовать его вместо «аннёнгхассэё»! Еще меня пытали до еды, во время еды и после еды: «Масиссэйо?» – Вкусно? Потом уточняли: «Чонгмаль масиссэйо?» – Правда вкусно? И наконец добивали контрольным вопросом: «Аджу масиссэйо?» – Очень вкусно? Спрашивали так, будто от моего ответа зависела судьба национальной кухни и корейско-советских отношений. Я улыбался, кивал и изображал человека, которому действительно очень вкусно, хотя иногда острое блюдо уже вело с моим желудком жесткие переговоры.

А меня, в свою очередь, подмывало спросить: «Почему вы чавкаете»? Причём чавкали хангуки громко, вдохновенно, уверенно и без малейшего чувства конфуза. Суп хлюпал, лапша втягивалась со свистом, панчханы исчезали под звуки, напоминавшие чмоканье сапог в дорожной грязи. Даже профессора, учившиеся на Западе, за столом превращались в людей, для которых беззвучный приём пищи был подозрительной аномалией. Я же мучился. Моё советское воспитание, пережившее столовки общепита, алюминиевые вилки, чай в гранёных стаканах, не могло вынести одного – чавканья! В моём мире за такие звуки посмотрели бы поверх очков так, что человек сам записался бы на курсы хороших манер и ходил бы туда строем.

В Корее всё оказалось иначе. Шумная еда свидетельствовала не о бескультурье, а о здоровье, аппетите и уважении к тому, кто приготовил пищу. Чавкать – значит признавать, что блюдо удалось. Есть тихо и беззвучно – значит скрывать болезнь, плохое настроение или, что ещё хуже, равнодушие к кухне. Позже, когда я увидел в исторических сериалах, как чосонские короли едят с тем же выразительным звуковым сопровождением, мне стало легче. Это была уже не бытовая привычка, а почти государственный ритуал.

Кухня стала для меня отдельной дипломатией. Из огромного южнокорейского меню я ел, пожалуй, десяток блюд, зато ел их с преданностью и аппетитом. На призывы «Мого босеё!» («Попробуйте») реагировал улыбкой человека, который однажды уже попробовал и теперь дорожит жизнью. На уверения «это совсем не остро» – отвечал вежливым кивком, потому что в Корее «совсем не остро» иногда означало: остро так, что душа выходит из тела, оглядывается и спрашивает дорогу обратно.

Всякий раз, когда на столе появлялись диковинные, экзотические, неведомые мне блюда, мне хотелось оказаться за родным кухонным столом, где вся пища была привычной, хотя к корейской еде не имела ровно никакого отношения: борщ, плов, манты, котлеты, беш и, конечно же, куда без колбасы и сыра. Настоящим потрясением для меня стало, когда впервые увидел, как корейцы с видимым удовольствием едят сырой говяжий фарш – юкхве, бурое желе из желудевого крахмала – тоторимук, а также шевелящиеся, как живые, щупальца осьминога – саннакчи-хве. Говорят, что экстремалы-гурманы поедают живого осьминога целиком. К счастью, эту сцену гастрономического хоррора мне наблюдать не довелось. Зато я всякий раз испытывал почти первобытный ужас, когда мои знакомые подавали мне купленный на улице кулёк варёных личинок шелкопряда – понтекки, источавших весьма специфический и, мягко говоря, неаппетитный запах, и предлагали мне «пощёлкать» их вместе с ними, как жареные семечки.

Так гастрономические и кулинарные различия снова и снова напоминали мне о моей инаковости. Корейское представление о вкуснятине и деликатесах решительно расходилось с моими вкусовыми привычками…

Продолжение следует

Герман КИМ, профессор

Изображение сгенерировано при помощи нейросети ChatGPT по инструкции автора. 10.05.2026.