Чужой среди своих. Часть 2

Парадокс, но инаковость может нравиться людям, и моя непохожесть неожиданно пришлась по душе корейским женщинам. Дело в том, что моя рука привыкла предлагать себя в помощь дамам при выходе из машины или автобуса, или открывании дверей. У нас в норме помочь надеть или снять верхнюю одежду, брать на всякий случай под локоток, чтобы поддержать при необходимости. Советские интеллигенты пропускают женщин вперед при входе в помещение, но придерживают шаг при выходе из лифта. Эти правила моветона, заученные мной в пору студенчества, исполнялись без сигналов мозга. Все эти галантные телодвижения и манипуляции рук были обыденно-привычными, а для корейских дам последнего десятилетия конца ХХ века выглядели почти как мини-спектакль с элементами социальной фантастики. Одни смущались. Другие отскакивали, будто я собирался подать не руку, а вручить повестку в суд. Третьи смотрели на своих мужей так, как смотрят на ученика, который опять не выполнил домашнее задание. Иногда храбрая дама прямо говорила: «Корейским мужчинам надо у вас поучиться». В такие минуты я скромно улыбался, хотя внутри, конечно, немного расправлял плечи – наконец-то советское воспитание принесло дивиденды.

В тот период многим мужчинам в Корее действительно не помешали бы краткие курсы джентльменского поведения. Правда, со временем в мире многое изменилось и традиционная национальная культура под мощным натиском модернизации стала уступать место общим стандартам, которые касались не только компьютеров, сотовых телефонов, аэропортов и кофеен, но и принятых манер. Теперь восточные мужчины чаще стали открывать двери, а глобальная вежливость стала привычной, как капучино в кофешопе. Но в начале 1990-х мои старомодные жесты выглядели, как культурная диверсия –вроде бы ничего особенного, а эффект неожиданно сильный.

Хуже оказалась ситуация с поклонами. В моём мире люди приветствовали друг друга словами товарищ, гражданин, женщина, парень, а при дружеских отношениях просто хлопали по плечу. Рукопожатие подчёркивало равенство: моя ладонь, ваша ладонь, встреча состоялась, классовых противоречий не обнаружено. Поклон же требовал вычислений. В Корее надо было учитывать возраст, статус, степень знакомства, положение рук, угол наклона и, вероятно, направление ветра. Ошибёшься – и ты уже не просто невоспитанный человек, а социально опасный элемент с подозрительной гибкостью позвоночника. У меня же при встрече правая рука сама выбрасывалась вперёд. Она была воспитана советской жизнью и не собиралась легко капитулировать перед конфуцианской иерархией.

Пока собеседник кланялся, моя рука висела в воздухе, как дипломатическая нота, на которую никто не ответил. Иногда я пытался одновременно кланяться и протягивать руку, отчего становился похож на человека, который хочет то ли поздороваться, то ли поднять выпавший кошелек. Меня видимо принимали за заносчивого молодого человека, не умеющего толком поздороваться. А я просто не успевал решить: кланяться на пятнадцать градусов, на тридцать или сразу в пояс, чтобы наверняка. В Корее, как я понял, лучше немного перегнуть спину, чем недогнуть степень уважения. Моя спина постепенно усвоила эту истину быстрее, чем голова.

Отдельной главой шли языковые курьёзы. Через три месяца отчаянной зубрёжки я уже мог вести несложные диалоги. Произношение стало почти сеульским. Одежду мне подарили мои благодетели, и на первый взгляд я стал похож на местного. Это была опасная стадия: внешне я уже обманывал людей, а внутренне ещё не имел достаточного словарного запаса для честного разоблачения. Пока разговор шёл по выученным фразам, всё было благополучно. Я отвечал бодро, правильно и даже с выражением. Но стоило собеседнику выйти за пределы учебника корейского языка, как моя речь начинала напоминать телеграмму, повреждённую в пути: слова были, смысл иногда отсутствовал, а грамматика держалась на честном слове.

Однажды шедшая мне навстречу аджумани, судя по говору, приезжая из провинции, спросила меня о чём-то. Я попытался ответить. Получилось невнятно, храбро и бессмысленно. Она посмотрела на меня с укоризной и сказала примерно следующее: «Надо же, еще утро, я он уже пьяный!» Так я впервые узнал, что слабое владение языком может быть принято за убедительный признак алкоголизма.

Другое филологическое потрясение меня настигло на дополнительных занятиях по русскому языку, которые меня попросили вести в Сеульском национальном университете. Оказалось, что студенты-русисты в пору, когда отношения между Советским Союзом и Южной Кореей только зарождались, изучали великий и могучий по учебнику, составленному русскими эмигрантами, когда-то бежавшими от большевистской революции в Америку. Поэтому русский язык в аудитории был архаичным – с ароматом табака, золотом офицерских погон, барышнями в бальных платьях и дореволюционным этикетом.

В одном из диалогов в этом учебнике капитан Иванов предлагал поручику Николаеву зайти в табачную лавку господина Петрова, где, как сообщалось, получили отменную партию папирос. Студенты старательно зубрили эти и подобные диалоги: «Сударь, не угодно ли вам пройти?» – «С благодарностью, господин поручик». Я слушал и думал, что попал не на урок русского языка, а в запасники исторического музея.

Пришлось объяснить, что современная советская молодежь между собой обычно говорит на ты, без сударей и без папиросной дипломатии. Объяснение было усвоено немедленно. В конце занятия один студент радостно спросил: «Профессор, ты пойдешь с нами на обед?»
Не меньше меня поражал финал уроков: студенты хором частили: «Кёсуним, камсахамнида!» и мелко кланяясь, пятились к двери и выходили из аудитории, как придворные, которым запрещено показывать монарху спину.

Были и другие отличия. В метро, когда в вагоне ехал стоя, видел в основном мужские макушки – с проплешинами и лысинами. Мой рост, почти 170 сантиметров, позволял мне смотреть на многих сверху вниз. Это тешило самолюбие человека, которому в Европе такие возможности выпадали нечасто. Теперь всё иначе: в сегодняшнем сеульском метро молодые мужчины смотрят намного выше меня и сверху вниз. Так время сыграло со мной тихую, но точную шутку: раньше я отличался тем, что был выше, теперь тем, что стал ниже.

Но главное различие было не в росте, не в палочках, не в ушанке, не в поклонах и даже не в том, что я чавкал недостаточно убедительно. Я понимал, что остаюсь чужим всякий раз, когда слишком мало знаю о Корее и слишком много – о другом, не корейском мире. Меня удивляло, что собеседники не знали Даниеля Дефо и Робинзона Крузо, Сервантеса и Дон-Кихота, Вивальди и «Времена года», Модильяни и его длинношеих красавиц. Но и они говорили о вещах, которые для них были очевидны, а для меня – тёмным лесом без указателей.
Незнание, впрочем, не самое страшное. Его можно восполнить. Куда труднее непонимание. Незнание – это когда ты не знаешь, что перед тобой дверь. Непонимание – когда ты уже знаешь, что это дверь, но никак не можешь понять, почему все входят через окно и при этом считают странным именно тебя. В Корее я часто стоял перед такими «дверями» и «окнами», пытаясь выглядеть культурно, а получалось – в лучшем случае старательно. Но, возможно, именно старательность и спасала: люди охотнее прощают чужаку ошибки, если он не делает вид, что родился с инструкцией по правильному поведению.

Я приехал в Корею встретить «своих», но обнаружил, что свои не всегда узнаются по цвету кожи, форме глаз и длине фамилии. Иногда свои – это те, кто смеётся над твоими неумелыми манипуляциями палочками, но всё равно пододвигает тарелку поближе. Это те, кто принимает твой поклон, даже если угол наклона неверный, а позвоночник явно действует без методического пособия. Это те, кто спрашивает, вкусно ли тебе, хотя по твоему лицу видно, что желудок уже ведёт сепаратные переговоры. Это те, кто замечает твою странность, но не превращает её в приговор.

Инаковость оказалась не недостатком, а способом увидеть и себя, и других без привычной маски. Быть чужим среди своих некомфортно только в первые дни, когда хочется, как Маугли, сразу доказать принадлежность к волчьей стае и при этом не уронить палочки, не промахнуться с поклоном и не охнуть от «совсем не острого» кимчхи. Потом приходит понимание: родство не отменяет различий, а различия не отменяют родства, и чтобы стать своим, надо сначала честно побыть чужим – желательно с чувством юмора, крепким желудком и готовностью иногда выбросить в урну не только ушанку, но и собственную самоуверенность.

Герман КИМ,
профессор

Фото сгенерировано искусственным интеллектом