Пошел 23-й год с тех пор, как нет с нами известного писателя, сценариста, человека удивительной судьбы, вместившего в себя весь трагизм корейской истории XX века, Хан Дина (Хан Дэ Ена). За время, отпущенное судьбой, он, кажется, прожил несколько жизней. Родился в 1931 году в Пхеньяне, еще до начала Корейской войны успел окончить два курса университета в столице КНДР на отделении русского языка и литературы, 19-летним парнем успел принять участие в военных действиях, храбро сражавшись в армии Ким Ир Сена, младшим офицером после ранения был направлен на работу в корейскую  газету «Корейская народная армия». В 1952 году, демобилизовавшись, продолжил учебу в университете и вскоре, пройдя конкурсный отбор, стал студентом сценарного отделения во ВГИКе.  Время хрущевской оттепели круто изменило судьбу Хан Дина – он принял решение просить политического убежища в СССР, так как на родине его ждала трагическая участь. Но Родина жила в его сердце, и эта горячая любовь нашла отражение в творчестве писателя, представлявшего корейскую литературу в Казахстане.   

О Хан Дине, как о талантливом писателе, помнят не только его соплеменники, проживающие сегодня в Казахстане, в других странах мира.  О нем вспоминают его современники как о человеке, прожившем нелегкую жизнь, очень рано, в силу обстоятельств, потерявшем своих близких, которые жили памятью о нем на его исторической родине, в Корее. Он, опять же в силу сложившихся обстоятельств, на протяжении всей жизни так и не мог даже повидаться с родным отцом, матерью. У него не было и права  переписки с ними. Рассказывают, что однажды Хан Дин все-таки тайно получил записку с Родины. Но в ней мать настойчиво просила не возвращаться домой.  Не объяснить и уже представителям сегодняшнего времени до конца не понять, как горько сыну было понять, что он навсегда оторвался от своих корней, но понять это было необходимо даже ради того, чтобы его самые близкие люди не пострадали. С тех пор счастье Хан Дина состояло в том, что вместе с супругой Зинаидой Ивановной они создали крепкую семью, что жена разделяла его взгляды и не роптала на трудности быта, зная, как предан своему делу Хан Дин, и как необходима ему вдали от родных ее каждодневная поддержка. Есть и ее большая заслуга в том, что вдали от исторической родины Хан Дин стал своим, родным писателем в Казахстане. Сегодня его нет, но остались воспоминания современников писателя, не только его друзей, соратников по перу, но и тех, кто интересуется его творчеством, его удивительной судьбой, изучает страницы той жизни, в которую он никого не мог впустить. И все-таки – каким он был в жизни, до сих пор остающийся таинственным и загадочным, ироничным и мягким, грустным и задумчивым, таким и близким и далеким - Хан Дин?

Вот как вспоминал о нем казахстанский переводчик, прозаик, публицист, литературовед, ныне покойный Герольд Карлович  Бельгер:

…Настоящее его имя было Хан Дэ Ен. Так он фигурировал в писательских справочниках. Но мы, коллеги, все называли его Хан Дин. И он себя так называл. Его все любили. И казахи обращались к нему учтиво на свой лад – Ханеке. На редкость милый, симпатичный был человек. Улыбчивый, тихий, скромный, стеснительный, доброжелательный. В Союз писателей Казахстана мы пришли примерно в одно время. Я  возглавлял совет по немецкой литературе, он – по корейской. Печали и заботы наши были схожи. Я часто навещал его в рабочем кабинете, слушал его своеобразную, с неистребимым акцентом русскую речь, узнавал кое-какие детали из его драматической и трагической биографии, листал какие-то фолианты с корейскими иероглифами, пухлые словари, удивляясь тому, как он в них разбирался. Моему разумению это было недоступно.

Я с детства тянулся к эмигрантам и изгоям. Люди, лишенные воли и прав, встречались мне в военное и послевоенное время в каждом казахском ауле.  Вплоть до конца 1956 года. И даже позже. А те, кто находился под надзором, не имели паспорта и регулярно «отмечались» в милиции, были моими братьями. Я испытывал к щуплому, немного загадочному, порывистому, с налетом неприкаянности корейцу Ханеке братские чувства. Он был старше меня всего на три года.

В начале 90-х годов  мне позвонили и сообщили о кончине Хан Дина. Меня эта весть ошеломила. Я тотчас отправился в Корейский драмтеатр на панихиду. Ветхое здание театра находилось на ремонте, и гроб с телом Хан Дина выставили в убогом, затхлом боковом помещении. Народу собралось немного. Я постоял с незнакомыми людьми у гроба, плохо соображая, что милый Ханеке ушел навсегда. Тут подъехали Олжас Сулейменов (он, замечу, очень тепло относился  к Хан Дину, который, кстати, Олжаса просто обожал) и Калдарбек Найманбаев, и я вместе с ними встал в почетный караул второй раз. Потом подошли к убитой горем русской женщине, приобняли ее и промямлили ненужные в таких случаях жалкие и пустые слова.

Хан Дин особенно тесно дружил с уйгурским писателем Хизметом Абдулиным. Я их помню неразлучными в писательском десанте в Москве и Подмосковье по поводу добровольного присоединения Казахстана к России. Было такое торжественное, помпезное мероприятие. Помню, как в ненастный сырой день мы, казахстанская делегация, месили вязкую грязь на Бородинском поле. И Хизмет и Ханеке поддерживали друг друга – один массивный, плотный, другой щуплый, поджарый – плелись в конце делегации и дружно ругали по-уйгурски, по-корейски, по-русски и Чингисхана, и Мамая, и Наполеона, дескать, нашли тоже место для сражения, охота им было подмосковную грязь месить. На обратном пути после посещения районного захудалого ресторанчика они в обнимку уселись на заднее сиденье и, похихикивая, говорили о женщинах, да так увлеченно, с забавным русским  акцентом, будто больше не о чем было говорить в этот беспросветный дождливый день. 

Светлый и по-юношески целомудренный был наш Ханеке…  Его помнят и в Корее, и в Москве, и в Казахстане. Вернуться на Родину он не мог: учась в Москве, попросил политическое убежище. 

Я с теплотой вспомнил о нем, прочитав в «Просторе» проникновенные стихи Любови Шашковой... Хан Дин был плодотворным драматургом (19 оригинальных пьес), прозаиком (рассказы, повести) и переводчиком (14 пьес зарубежных драматургов. Досадно, что меньше остается людей, помнящих его. Я помню.

Мы рады сегодня опубликовать стихи члена Союза писателей СССР и Казахстана, автора нескольких книг Любови Константиновны Шашковой с ее комментариями.

 

Как называется тот край…

 

З.И.Ветровой

 

 – Как называется место,

Где родилось мое Слово,

Как называется место,

Где я его вкус узнал?

 

– То родина твоей речи,

Ты с ней побрёдешь по миру.

То родина твоей речи,

Тебе ее не избыть.

 

– Как называется место,

Где зарыта моя пуповина,

Как называется место,

Откуда я слышу зов?

 

– То родина твоих предков,

Они в твои сны приходят.

То родина твоих предков

Лежит средь семи морей.

 

– Как называется место,

Где в жар бросает и в холод,

Как называется место,

Где клином сошелся свет?

 

– То родина твоей жизни,

Хочешь – зови любовью.

То родина твоей жизни,

Не хочешь – зови тоской.

 

Как называется место,

Где жизнь из рук ускользает,

Как называется место,

Где мне ее не удержать?

 

То родина твоих внуков,

Они твою жизнь подхватят.

То родина твоих внуков,

Что вещие свяжут концы.

 

Как называется место,

В котором я в землю лягу,

Как называется место,

Где стану пожухлой травой?

 

То родина твоей памяти,

Она тебя не покинет.

То родина твоей памяти,

Откуда пойдешь домой

 

– Это стихотворение было написано под впечатлением от прочитанного рассказа Хан Дина «Как называется тот край…», – рассказывает поэтесса. –  Его героиня - простая корейская женщина,  разделившая судьбу всех депортированных с Дальнего Востока в Среднюю Азию корейцев, научившаяся говорить на чужом языке (а свой родной ее дети по сути уже утратили), на одре смерти задает своей дочери странный, на ее взгляд, вопрос: если у человека есть родина, место, где он родился, то как называется тот край, где он умирает?  Раньше у корейцев не было необходимости придумывать такое слово: где человек родился, там он жил, старился, умирал. А теперь? «Есть ли такое слово? Не может быть, чтобы у этого места не было своего названия. Долж¬но быть... Ласковое, грустное... Чтобы при упоминании о нем защемило в груди...» – размышляет мать. Перед кончиной она говорит на родном языке, мало заботясь, что ее могут не понять, она припадает к родной речи, как к последнему своему убежищу на земле.

Об этом и мое стихотворение, посвященное возвращению Хан Дина домой. 

Поэтическое слово на тему Родины не оставило равнодушным и более двадцати лет занимающегося изданием и популяризацией казахстанской литературы в Корее Ким Бен Хака, который перевел стихотворение Л.К. Шашковой на корейский язык (в прошлом номере нашей газеты стихотворение было опубликовано, прим. Авт.)

Вот такое зерно в души современников было посеяно Хан Дином и отрадно, что оно прорастает и сеет вновь доброе, вечное, неугасимое желание говорить о своей личной любви к родной земле, родной отчизне. Обращение к Родине, наверное, есть у каждого – свое, сокровенное. Через героев Хан Дина оно звучит особенно проникновенно, потому что он сам эту любовь выстрадал. 

 Хан Дэ Ен родился 17 августа 1931 году в г. Пхеньяне.  

В 1958 году окончил сценарное отделение Всесоюзного государственного института кинематографии. Работал редактором студии телевидения, литературным сотрудником межреспубликанской газеты «Ленин Кичи», заведующим литературной частью Республиканского корейского театра, литературным консультантом по корейской литературе Союза писателей Казахстана.

В 1961 году был опубликован его первый рассказ  «Скворец», в 1963 написал первую пьесу «Мачеха», которая была поставлена на сцене Республиканского корейского театра. Основные произведения писателя – пьесы «Мачеха», «Судьба солдата-наемника», «Сказание о янбане», «Ким Сен Дар», «Седина матери», «Живой будда». Перевел на корейский язык пьесы: «Лекарь поневоле» Ж. Мольера, «Карагоз» М. Ауэзова, «В ночь лунного затмения» М. Карима, «Материнское поле» Ч. Айтматова, «Гамлет» В. Шекспира.

 Тамара ТИН