Вспоминаю часто один эпизод из своего детства. Мы, малолетние внуки, пристаем к бабушке:

–Бабушка, бабушка! У нас сегодня в школе была встреча с ветераном войны. Он Днепр форсировал и под обстрелом спас своего раненого друга…  А наш дедушка тоже фронтовик? Где и как он погиб? Расскажи, бабушка.

 

Бабушка тут же достает из кармана своего пестрого фартука носовой платок и вытирает вмиг набежавшие на глаза слезы:

–Кабы знать, где он, мой соколик, лежит! На фронт ваш дедушка ушел с первым призывом, в июне 41-го года, а через месяц я получила похоронку, там коротко было написано: «Пропал без вести». Я даже не плакала. Ведь «пропал без вести» – это  не «погиб». И я всю войну просто настойчиво ждала от вашего дедушки письма. Но писем не было. Я думала: «Война, теряются, наверное, весточки с фронта». Закончились бои, а вестей от него как не было, так нет. Другие получали письма, к другим возвращались без вести пропавшие, раненые, искалеченные, но такие родные и желанные… «Может, и мой Павел вернется, лежит где-то в госпитале и не может сообщить о себе», – думала я с надеждой. И не переставала ждать. Но не вернулся, не постучало в мой дом счастье. В неполных тридцать я стала вдовой. Безотцовщиной называли вашего папу и его старшего брата.

Бабушка достает бережно завернутые в белый платок иконки, которым молилась, вставая по ночам, и завершает рассказ:

–Они знают, как ждала я вашего  дедушку. В ту пору мы жили в Сибири на Оби.  

–Баба, а ты еще не рассказала, откуда у тебя два ордена в шкатулке за войну, я видела, – пристаю я.

–Ты же, бабушка, не воевала, – подбегает младший мой братишка-дошколенок. – На войне же только военные ордена получают.

 –Эти ордена я получила от председателя колхоза, – объясняет бабушка, вытирая слезы.  – У меня и трех моих подруг больше, чем у всех, трудодней было. У всех в памяти остался День Победы салютами и цветами… Мы тоже радовались этому дню. Правда, мы позже других узнали, что победа состоялась именно 9 мая. До глухой сибирской деревни радостная весть долетела позже. К тому времени и медали наши пришли. Так совпало, что мы в День Победы (то есть, в день, когда узнали, что наши победили) получали медали, а к награждению еще и пачку чая, буханку хлеба, лоскут ситца причитался. Безногий председатель колхоза, зная, как наголодались наши семьи во время войны, тоже плакал. Его слова при вручении нам подарков и наград помню до сих пор

–Бабоньки, родные вы мои, знаю, что вместо этой железки лучше бы хлеба, да побольше! Но это память и подарок вам на будущее. Внукам и детям покажете. А там, будет мир, будет и хлеб – доживем. С праздником вас, мои хорошие! С праздником таким, что на глазах слезы!

…Мы работали для фронта так честно, беззаветно и безответно, что собственных детей порою нечем было накормить: есть в доме горсть пшеницы и мороженый картофель с поля после уборки – можно жить. Малолетних своих детей оставляли мы дома одних, и они очень часто от этого страдали, бывали и трагедии, пожары, отравления. Всякое бывало. Я как-то оставила двух своих маленьких, так старшой нашел во дворе белену черную, знаете, у которой семенные коробочки. Он перепутал их с маковыми головками и съел очень много. Голодный же… голодному ребенку кушать хочется даже больше, чем взрослому – он терпеть не может, плачут дети по ночам, так хочется кушать. Отравился мой Саша, еле спасли. Даже когда подрос, на здоровье сказалось, время от времени судороги у него были.

Я радовалась, что у меня двое детей, а не пятеро, как у моей соседки, которая в первый же год войны получила с фронта похоронку...  Она была в отчаянии – не знала, как на пятерых разделить две картофелины. Все ее дети пухли от голода. И вот однажды плачет: «Не знаю, что делать, Оля…». И вдруг одна из девчат говорит: «Оставь при себе самых старших, они скоро помогать тебе будут, прокормишь, а троих ребятишек в детдом подбрось.  После войны заберешь. Зато выживут, а то помрут же все, совсем плохие». Она, конечно, не согласилась, а вечером пришла ко мне с опухшими от слез глазами: «Лешка горит весь огнем, самый маленький мой пластом тоже лежит, завтра на работу. Я согласна, давай до работы, пока не рассвело…   Я их не подниму, помрут все. Вон Маша троих похоронила». 

Мы взяли у председателя лошадь, будто в больницу детей собираемся везти, положили в кошелку ни о чем не подозревающих, еще полусонных троих ее младшеньких и повезли в райцентр к детскому дому. Они, бедные, все чувствовали, крепко держались за свою мать, то и дело переглядываясь между собой и заглядывая ей в лицо. Приехали. Я ей говорю: «Ну, будем держаться теперь, Валя! Сиди здесь и ни шагу от лошадей». Детей же я повела к крыльцу детского дома. На улице холод лютый, щеки обжигает ветер. Младшенький Леша, я его на руки взяла, горяченький был, у него начиналось воспаление легких. Усадила их, строго-настрого приказала никуда не уходить, пока не придет мама. Они начали плакать. Тогда я, подавляя комок слез, подкатывающий к горлу, сказала им, что мама скоро к ним вернется, принесет хлеб. И мы домой поедем...  Они мне поверили и притихли, прижались друг к другу как воробушки и сиротливо так, с надеждой, смотрят мне в след… У меня сердце защемило от безысходности, чуть не вернулась назад. Бегу, а их мама мне навстречу: «Оля, не могу я так, верни мне детей!». Я быстро толкнула ее в телегу с лошадьми и приказала: «Молчи!». А сама не могла найти себе места. Плакали вместе. Слезы замерзали на щеках. Мы ехали в село так, будто предали самых беззащитных, самых родных. До самой победы меня мучала совесть, я молилась, но знала – нет мне прощения...  Но трагедии матерей с детьми продолжались. Схоронили в те зимы много, от горя, кажется, не было уже слез. Двое ребятишек, которые остались с моей соседкой Валентиной, умерли от дизентерии, а младшеньких из детского дома она вернула домой сразу же после войны и благодарила меня бесконечно за тот бесчеловечный в наше время, да и, наверное, трудно поддающийся объяснению в любое лихолетье, наш не материнский поступок двух матерей... Что поделаешь, это все война. В ней умирали и дети.  

Тамара ТИН